– Кто? Иван Фридрихович? – изумилась Вера. – Он не волк, он зайчик. Беленький. Как его порошок. К нему же весь Северск с поддельными рецептами ходит.
Доктор Авдеев признал, что такое вполне может быть. Однако это вовсе не значит, что Келлер замешан в смерти Мещерской.
– Напрямую нет. Но это еще одна соломинка, еще одна капля, еще одна…
– Рифма? – съязвил Авдеев.
– Рифма, – согласилась Вера.
– Зря вы в Оксфорд уехали, Вера Федоровна, вам надо было в поэты податься.
– Не могу, не получается, – вздохнула она. – Читать – сколько угодно, понимать – пожалуйста, а писать – не дал дара Господь, в макушку не целовал.
Она остановилась, посмотрела на него.
– А вы довольны, что стали доктором, Веня? Вы счастливы?
Авдеев растерялся.
– Разумеется, счастлив, – ответил он после заминки.
– И ни разу не хотели переменить свою участь? На что-нибудь? – Вера смотрела почти с изумлением.
Авдеев покачал головой. Никогда точно нельзя сказать, всерьез ли она говорит, или в словах ее таится какой-то скрытый смысл. За все время общения он уяснил, что лучше даже и не начинать играть с Остроумовыми в эти игры разума.
Хорошо, подумал он, что рядом нет Аполлона. Когда брат с сестрой сходились вместе, общаться с ними было совершенно невозможно – они будто бы говорили сразу на нескольких языках, из которых нормальный человек улавливал лишь один, и то фрагментарно. Остальные слои были просто недоступны, для людей чувствительных это было невыносимо, но вот натурам простым, вроде дядьки Гермогена, было легче – они просто не считывали ничего, кроме явного смысла, и потому Остроумовым приходилось под него подстраиваться, чтобы быть понятыми. Авдеев жалел в такие минуты, что он не Гермоген.
– Нет, я доволен своей жизнью и своим выбором, – сказал он. – Что может быть благородней, чем приносить людям пользу, лечить их?
– Вот и славно, – рассеянно сказала Вера, оглядывая улицу. – О, вот они, голубчики.
И верно – за поворотом притулилась та самая мышиная лошаденка, которая увязалась за ними из ресторана.
– Ну что, я выиграла пари?
Авдеев покачал головой.
– Кремень вы, Веня, просто кремень.
Вера улыбнулась, вытянула руку и звонко крикнула, подзывая проезжающий экипаж:
– Извозчик!
– Что, опять?! – в голосе Платона Сергеевича Ремезова звучали точно такие же интонации, что и ранее в голосе Авдеева. – Что ж вам неймется! Дорогая Вера Федоровна! Сходили бы на реку! Погуляли! Раков бы половили!
Следователя они застали в момент гимнастических упражнений со стулом. Снявши китель, он приседал и держал стул на вытянутых руках. На нем стояла чашка чая, налитая всклянь.
И не проливалась.
– Не люблю раков, – откликнулась Вера. – На моего учителя немецкого похожи.
Ремезов выдохнул, присел и застыл на полусогнутых, удерживая чугунный предмет мебели.
– И. Что. Вам. Надо. На. Сей. Раз? – сквозь зубы выдавил он.
– Мы к вам по делу, Платон Сергеевич. Оказать помощь расследованию. – Вера с интересом склонилась над чашкой. – О, вижу, вы завариваете мой чай! Как самочувствие?
– Спасибо, гораздо лучше. – Следователь выпрямился, поставил стул у стены, попрыгал, помахал руками, медленно поднял их над головой, опустил и выдохнул.
– Какая у вас замысловатая гимнастика, – заметила Вера.
– Китайская, – Ремезов натянул китель. Уселся за стол. – Не представите нас?
Вера всплеснула руками, засуетилась, обернулась, и Авдеев заметил, что она вдруг до крайности стала похожа на свою саратовскую тетушку Варвару, которая в их детстве часто наезжала к братцу Федору в Замоскворечье с целым обозом сушеной вишни и наливок.
– Это доктор Авдеев, мой добрый друг и большой специалист в области нервных болезней. Восходящее светило московской науки, сам профессор Бутаков его звал на кафедру, верно, Вениамин Петрович? Лучшего специалиста вам не найти, ему ваш Малютин в подметки не годится.
– Ну, я бы так не говорил, – закашлялся Авдеев от такой лихости.
– Здравствуйте, доктор, – взгляд у Ремезова был лишен всякой приветливости. – Вы полагаете, что в вашем осмотре есть смысл? Его как раз уже осмотрел доктор Малютин, вот недавно ушел. Полагаете, что разбираетесь в нервных болезных лучше него, как уверяет Вера Федоровна?
Авдеев замялся – врать он никогда хорошо не умел и был совершенно солидарен с приставом, тем более что чувствовал себя очень неловко, участвуя в авантюре Веры. Однако тут послышался топот, в дверях показался совершенно белый городовой, задыхаясь, вцепился в косяк, чтобы его не унесло и заголосил:
– Платон Серге-еич! Платон Серге-еич! Семенов того… повесился!
Ремезов подскочил, разливая чернила.
– Как повесился?!
– Обыкновенно, за шею… Я захожу, а он на окне…
Следователь подскочил, отпихнул городового – тот аж повалился на пол – и побежал по коридору. Вера бросилась за ним, ухватив оторопевшего Авдеева. Остапенко, который принес недобрую весть, замотал головой и ломанулся следом.
