Он забегал по камере в два раза быстрее и начал сухой скороговоркой объяснять, что он вынужден телеграфировать вышестоящему начальству, что и Веру, и Авдеева немедленно посадит рядом с Семеновым до выяснения их подозрительных личностей, а выяснять он может о-о-о-о-очень продолжительное время, сами понимаете, рук не хватает, вся уголовная бумагами завалена под самую крышу, и вот тогда-то Вера на казенных харчах посидит и вдоволь наперестукивается с любезным ее сердцу убийцей, пока суд не вынесет ему справедливый приговор, а Вера не уедет отсюда после уплаты серьезного штрафа, а он, Ремезов, в этот день обязательно – вот помяните его слово, Богородица и все святые угодники, – напьется как не в себя от радости, потому что должны же быть у человека хоть какие-то радости в жизни в этом проклятущем Северске.
Все это время Вера кротко слушала его, не поднимая глаз и чуть кивая повинной головой, которую, как известно, и меч не сечет, однако смирение ее отнюдь не умягчало следовательского сердца, а только пуще распаляло его раж. Но тут Семенов закашлялся, засипел и сел, хватаясь за горло. Поперек шеи у него наливалась синим и красным полоса. Он обвел всех дикими глазами.
– Вы… зачем… меня… зачем?
Ремезов замер посреди камеры и оборотился к нему, свирепо раздувая усы.
– Легко отделаться хотел, голубчик? – возмутился он. – Наделал дел, а потом в кусты? А ведь ты штабс-капитан, Семенов, три ранения имеешь, Георгий четвертой степени! Японцев не боялся, на штыки лез! Я же знаю, что ты три пулемета с одним штыком взял! Так какого же ты…
Ремезов выплюнул измочаленную сигарету, растоптал ее и сел на стул, тяжело дыша, закашлялся и расстегнул ворот кителя. Втянул воздух с тонким свистом, полез за сигаретой, но Вера вынула портсигар у него из рук. Следователь с изумлением поднял глаза.
– Дышите медленнее, – велела она. – Спокойнее.
– Да кой черт спокойнее… – возмутился Платон Сергеевич, дергая воротничок.
– Ну что ты стоишь, Остапенко, воды принеси, быстро, – сказала она, и городовой сорвался с места.
– У вас астматический приступ, – сказала она. – Довели вы себя с этой пыльцой. А еще сигареты.
Ремезов захотел возразить, но зашелся в приступе затяжного кашля, покраснел и в бешенстве застучал по колену рукой. Выпил принесенный стакан воды, поперхнулся и опять закашлялся, задавил вздох. Замер, со свистом втягивая воздух лишь верхушкой легких.
Вера отошла к стене, оценила обстановку.
Два боевых офицера, задыхаясь и растирая горло, не в силах что-либо сказать, сидели напротив и только угрюмо смотрели друг на друга. Квадрат света из окна лежал ровно между ними. И бледный Остапенко маячил в проеме двери, как тень отца Гамлета.
Как все, однако, рифмуется.
– Остапенко, для чего пришел доктор Малютин?
– Так проведать господина убивца, то есть Семенова, он его пациентом был.
– Ты в камере был?
– Никак нет, доктор попросил соблюдать эту… врачебну тайну.
– Да твою ж мать! Какая тайна, Остапенко… – взвился Ремезов и опять сжался, выкручиваемый спазмом в бронхах.
– Сколько он провел с ним наедине? – продолжала Вера.
Городовой пожал плечами.
– Да я не знаю… Дак чаю я попил и… – он замялся.
– Ну что?
– Цигарку сбегал покурить, – признался Остапенко.
– В деревню сошлю, – просипел Ремезов. – Коров… сторожить.
– Да цигарка ж одна, ваше благородие…
– Значит, минут десять, не меньше. Там еще языками зацепился, с дворником поболтал, на воробьев поглазел, полчаса как не бывало, – подытожила Вера. – Так оно было?
Остапенко понурился.
– Ничего подозрительного в камере не слышали?
– Никак нет. Ничего не слышал. Тиканье разве…
– Какое тиканье? – не понял следователь.
– Ну такое… тук-так, тук-так…
– Какое тиканье… Остап… енко… ты меня в гроб хочешь…
– Да как можно!
– Ну, Платон Серге-еич, не нервничайте, все выясним, – успокоила его Вера, но Ремезов отчего-то не успокоился.
– Было тиканье, – шепотом подтвердил Семенов. – Помню. Малютин пришел, спросил о самочувствии, поговорили. Дал выпить лекарство. Потом я уснул. А потом вот очнулся уже на кровати.
– То есть вы не помните, как хотели повеситься? – Авдеев озабоченно еще раз зачем-то проверил пульс, поймал взгляд Веры и пожал плечами. Семенов потер горло и криво усмехнулся.
Вера прошлась, взяла со стола железную кружку.
– Отсюда лекарство пили?
Штабс-капитан кивнул. Говорить ему было, очевидно, трудно, что неудивительно. Как трахею бедняге не раздавило. Вера поглядела на остатки чая.
От кружки шел слабый запах хлороформа.
– Что… что вы там унюхали, Вера Федоровна? – просипел Ремезов. Глаз у капитана был острый.
– Снотворное, вероятно, – Вера задумалась. – Доктор дал успокоительное, а потом господин Семенов проснулся и у него случился нервный приступ. Так сказать, делириум тременс, да, доктор? На почве потрясения.
Глаза Вениамина Петровича расширились, но он поймал быстрый взгляд Веры и неуверенно кивнул.
– Снотворное? – с сомнением переспросил Ремезов. – Тременс?
– Конечно. Алексей Михайлович же давно наблюдает господина Семенова. Вот и дал ему успокоительное.
