Дверь в камеру была распахнута, Семенов лежал на полу, рядом валялась скрученная простыня. Один полицейский склонился над офицером, равномерно хлопая его по лицу широкой ладонью – шлеп, шлеп, шлеп, – будто кусок сырого мяса на разделочную доску швыряли. Другой стоял у стены, почесывая в затылке.
– Может, водой обдать, авось в чувство придет? Правда, он синий уже…
– Да что вы тут… – Ремезов застыл в проеме. – Как же вы допустили, черти окаянные?!
– А это не мы, Остапенко ж был дежурный, – забормотали городовые. – Мы на крик прибежали, думали, он на него полез, убивает пацана… А он на окне висит и не хрипит уже…
Авдеев отодвинул его и поспешно склонился над Семеновым.
– Так Платон Серге-еич, кто же знал! – запричитал Остапенко, опираясь на стену. – Как доктор ушел, он был спокойный, тихий, прилег поспать, значит. Поспал с часок, потом спросил чернила, бумагу. Ну, я думаю, чай письмо родным или прошение какое написать надо. Дал ему, он воды спросил, ну я и отошел. А как вернулся, он уже на окне висит и ногами дергает…
– Дубина! – Видно было, что следователь хотел сказать что покрепче, но бросил взгляд на Веру и сдержался.
– Вам не стоит на такое смотреть, Вера Федоровна, – сказал он.
– Я и не такое видела, – спокойно ответила она. – Веня, ну что?
– Жив, – ответил Авдеев, отнимая пальцы от сонной артерии офицера. – Еще бы немного – и все. Сняли вовремя. Ну-ка, братцы, помогите на кровать его уложить.
Городовые подняли Семенова и перенесли на кровать. Авдеев разложил свой саквояж, начал выкладывать инструменты.
– Епифанцев, Кривенко, свободны, – сказал Ремезов. – Ты, Остапенко, тут останься, на всякий случай.
Он вынул папироску, закурил, хотел усесться на стул, но кинул взгляд на Веру и галантно, хотя и немного неуклюже, предложил ей сесть. Но Вера уже разглядывала ремень, потом посмотрела на окно. Так и есть – Семенов зацепил скрученную простыню за решетку окна, обмотал вокруг шеи и затянул. Решительный человек.
Вера потрогала край решетки – высоковат для Семенова, ему на цыпочки пришлось встать. Постарался.
Вернулась ко входу и втащила Остапенко за рукав в камеру.
– Рассказывайте.
– Так все ж я уже… – заморгал белыми ресницами городовой. – Я глядь, он там, ногами дрыг, я в крик, стал быть, тут все, ну вот. И я знать тут…
– Очень выразительный брахиколон, – нетерпеливо оборвала его Вера. – Попробуйте себя в поэзии. По делу говорите, Остапенко, по делу. Что конкретно случилось и в какой последовательности?
– А как вы, госпожа, запах-то распознали? – опешил юноша. – Я же два дня назад как одеколоном пшикался, да и то разок – в лавке Караваева, французской лавандой! Неужто такой стойкий запах…
– Брахиколон – это односложный стихотворный размер, – заметила Вера. – Шел поп, глядь – столб, лбом бах и в гроб. Стихи такие.
– Вера Федоровна хочет сказать, что ты стихами со страху заговорил, – устало сказал Ремезов.
– А… – В глазах городового мелькнуло понимание. – За братца перепужались, вот, значит, вам чудится. Оно понятно, меня тоже чуть родимчик не схватил.
– За братца? – хрипло переспросил Ремезов.
– Ну да, за братца, Ивана Федоровича. Ну, убивца нашего.
– Это вот она сестра Семенова? – уточнил следователь, кивая в сторону Веры, которая изучала носки своих французских сапожков.
– Ну да, она ж и приходила к нему по вашему распоряжению.
– И то правда, по моему распоряжению, по щучьему велению, – пробормотал Ремезов. Он встал, прошелся по камере, поскрипывая сапогами. – Сестра, стало быть… Черт знает что такое. Устроили из части балаган.
– Дак я, ваше благородие… – встрял Остапенко, но Ремезов остановил на нем взгляд прозрачных бешеных глаз, и тот сразу сник.
Авдеев молча приводил в чувство неудачливого самоубийцу, но Вера и по его спине легко считывала все, что доктор думает о сложившейся ситуации. Правильнее всего было бы немедленно удалиться – и любой разумный человек, будь он хоть трижды антрополог, выживший среди южноамериканских туземцев, так и поступил бы.
Но Вера не могла. Потому что происходило именно то, о чем она долго рассказывала Авдееву – прямо сейчас свершалась та самая рифма преступления, одни события порождали другие, накладывались друг на друга, усиливая и резонируя. Ну не мог Семенов попытаться покончить с собой просто так, не мог!
– Вы не о том волнуетесь, господин следователь, – сказала она, и тут Ремезова прорвало.
