– Дай-ка дневник, черкну маме, чтобы зашла. Обидела ты Марию Ивановну. Нельзя так.
Маратовна со вздохом покачала головой.
Домой я добрела «на автопилоте» – размышляла, куда спрятать дневник. Потом решила – никуда, ведь мама вообще не лезла в мои дела. (Я поздний желанный второй ребёнок, и меня воспитывали личным примером и… движением бровей. Мне много доверяли, особенно с шести лет, когда мама месяц лежала в больнице, а я научилась пользоваться ключом, покупать хлеб и молоко, варить на газу кашу и давать сдачи обидчикам во дворе.)
Пакет с раскроенной юбкой лежал на полу у окна рядом с письменным столом. Я села на корточки возле него, и показалось, что белые лилии с ткани прошелестели вверх розовым цветкам зигокактуса, а по-народному – «декабриста»: «Ещё поиграем в прятки!»
И я вспомнила: пакет в руках, портфель распахнут. Тут меня отвлёк звон сигнального колокольчика. Я выронила пакет и, подойдя к окну, дёрнула за леску два раза, что означает: помогу через десять минут. Быстро надела школьное платье, взяла портфель и пошла к нашему соседу – старичку Максимычу. Он попросил измерить давление и затереть воду, пролитую на пол. Старик еле ходил и боялся упасть. Узнав результат по тонометру, он решил выпить ещё полтаблетки. Я была рада, что успела и ему помочь, и вовремя попасть в школу…
Итак, всё прозрачно, никаких домовых тут нет – каждый раз меня что-то отвлекало, и я не доносила шитьё до урока. Потому я не отличница, с одной четвёркой: по домоводству.
Успокоившись, я переоделась в спортивный костюм и пошла на кухню. Пока ела, размышляла над загадкой уроков труда.
Кстати, пора уже о нашем старичке рассказать. С ним очень интересно – Виктор Максимович родился в 1910 году, стал беспризорником во время Гражданской войны, а на Великой Отечественной – служил в разведке. Он совершенно одинок.
Наш дом – кооперативный, то есть квартиры можно передавать по наследству. Мама стала помогать Максимычу просто так, по-соседски: собираясь в магазин, спрашивала, что ему купить; мыла окна на Пасху. Тогда он ещё был покрепче и многое по дому делал сам. Но вскоре старик занемог и оформил на маму завещание, сказав:
– Кому мне ещё? А у тебя сын в армии и Яночка – почти невеста.
После трёх месяцев знакомства я полюбила Максимыча, как родного деда, и слушала его скупые воспоминания о детстве, о войне; об его первой любви, боясь пропустить хоть слово…
Я всегда быстро приходила на зов колокольчика. Кроме экстренных "зовов", я или мама шли к Максимычу в оговоренное время три раза в день с домашней едой. Вот и сейчас я принесла ему обед. Дед помыл руки, заложил за ворот салфетку и, взяв ложку, спросил:
– Как прошёл день в школе, Яна?
Я села и начала рассказывать об уроке труда. Потом увлажнила тряпку и продолжила говорить, вытирая пыль.
Максимыч, пока слушал, съел первое и второе. Потом поблагодарил и сказал:
– Я бы на твоём месте извинился перед учительницей за грубые слова, за крик. "Простите, если сможете, а если не сможете, то всё равно простите!"
Тут он почему-то лукаво подмигнул и улыбнулся.
– А у меня духа не хватит.
– Чтобы хватило – ты письмо напиши и передай.
Так и решили. Потом дед рассказывал про погибших на Гражданской войне родителей. Оказывается, его, беспризорника, подобрал сам Антон Макаренко! У Максимыча глаза стали молодыми и озорными, когда он вспоминал жизнь в Коммуне и хвастался, что был там в числе лучших сборщиков фотоаппарата «ФЭД-1».
А мне на пятнадцать лет папа собрался дарить «ФЭД-5», и я обещала поснимать Максимыча, чему он обрадовался, как ребенок, и сказал: «Постараюсь дожить!»
Я слушала внимательно, а когда мыла посуду, будто прозвучало внутри меня: «Спроси у Анжелы, какие слова говорила ей мама, когда давала материал для юбки».
Я попрощалась с дедом и дома села за уроки и чтение. Потом с работы пришла мама, и у неё было три часа на еду и отдых.
Позже она пошла к Максимычу, ведь обычно мама кормит его завтраком и ужином. А перед самым сном у нас прогулка: дед гулял по своему балкону, а я пять тёплых месяцев в году проводила вечера с ребятами нашего двора. Но теперь февраль, темно и холодно, поэтому мы собирались реже и шли, например, на каток. Иногда со мной гуляли родители. Но папа уже неделю был в командировке… Там, на прогулке под звёздным небом, я попытаюсь маме сказать про запись в дневнике. Бережно. И, вдруг, тот же голос внутри меня поможет?
Но план не сбылся: с нами пошла мамина подруга из соседнего дома. «На ловца и зверь бежит», – подумала я, освобождённая от обязанности бродить с мамой под руку при скорости три километра в час. Радостно я надела старые коньки брата, лёгкую куртку и взяла в руки любимые лыжные палки.
Снег на аллее под фонарями был накатан, как будто дорожка ждала меня, конько-лыжника. Редкие прохожие нам троим не мешали, и я устроила полноценную тренировку. Моя трасса в 400 метров напоминала реку с излучиной и небольшим уклоном, и я порезвилась от души. С каждой каплей пота выходили обидные слова, сказанные Марией Ивановной, особенно «ха-ха».
