– Что ты молчишь! Надо готовить! – мама шлёпнула меня по руке и резко спустила ноги на пол, поднимаясь с кровати. Она, как я это называю, поплыла. Я быстро встал рядом и держал её за плечи секунд десять, пока сосуды головы привыкнут к смене положения, говоря:
– Стойкий ты мой солдатик.
Мама задумалась и сказала:
– Каторжанка я, сынок. И жить тяжко, и жить хочется. Может, Бог меня не забирает, за то, что отца вашего не до конца простила. Горько мне было, что столько сил он тратил на партию да на баб…
Я сел напротив, не отрывая взгляда и узнавая о маме новое. А она продолжала:
– Потому, видать, сатана мне послал весточку, мол, пора и честь знать…
– Мама! Живи, сколько Бог даст! Прости меня, дурака! Это не траурная лента, а чехол от моего спиннинга с английской надписью, что по-русски звучит: Катана-219! Его длина 219 сантиметров, тут годом и не пахнет!
Я подумал: «Теперь всё-всё буду уносить с собой или зарывать, как спецназ в тылу врага, лишь бы её не расстроить».
Давно я не видел, чтобы мама так смеялась, взахлёб:
– Я в детстве учила язык, но немецкий. А теперь уже поздно!
– Не волнуйся, ма. Тебе русского хватит. Только ты в непонятной ситуации не спеши с выводами, сначала мне позвони!
– Уговорил… Слушай, сынок, купи мне рассады красивых цветов. Под окном посажу.
Я чуть не захлебнулся от счастья, что у мамы появились планы на завтра и на весну, а значит, мне ещё можно побыть мальчишкой.
Я в отчаянии… Сегодня в реанимации, где мы – будущие медсестры – проходим практику, умерла девушка Маша. А до этого медики трое суток спали урывками, мастерством и лекарствами стараясь победить смерть.
До конца дежурства я была особенно подвижной, возможно, приняв заряд энергии от улетевшей души. А по дороге домой обессилела, приуныла и стала сомневаться в правильности выбора профессии.
Дома жадно напилась из носика чайника и рухнула в постель раньше обычного. Ночью неожиданно проснулась и заплакала: меня корёжило от слова «умерла», из памяти не выходил Машин прощальный взгляд.
Мысли метались разные, но большинство – о конце жизни и профессии медика. Было жаль Машу и грустно за себя: от таких смертей быстро сгорю, а сидеть сестрой где-то на кабинетной работе тоже не хочу. Куда ни кинь – везде клин!
Почему-то я попросила не о себе: «Господи, спаси Марию…» – и, на грани сна и яви, неожиданно всплыло слово «…преставленную». Преставленную-переставленную-представленную… Зачем? Куда? Пред Кем?..
Это слово рассеяло мрак смерти каким-то лучом вечной жизни. Оно наполнило меня надеждой и покоем. Думаю, оно и в будущем даст мне сил гореть, не сгорая…
Осенним вечером я возвращалась домой от человека, переставшего быть моим любимым. Под ногами с хрустом ломался ледок на лужах, а моё раненое сердце, напротив, сковал мороз.
Во дворе родной пятиэтажки одиноко бегал знакомый пёс. Он заскулил, и я очнулась. Позвала тихим свистом, без пальцев, и он с готовностью подбежал.
– Почему ты один? Потерялся? Ну пойдём, отведу домой. Вот и повод проведать твоего хозяина.
Минут через пять, в прихожей, пёс с радостным лаем бросился на грудь красивому седому старику.
Хозяин искренне благодарил меня, объясняя:
– Звал его, звал, сам замёрз… Понадеялся, что придёт.
Глаза старика смотрели с такой теплотой, что сердце немного оттаяло. Собака вдруг повернулась ко мне, лизнула руку. Лёд на сердце треснул.
– Может, наша спасительница хочет чаю? – предложил хозяин.
Я кивнула, и он обрадовался, как ребенок, загремел чашками, достал яблочный пирог. Я хлебнула горячего напитка и обожглась болью – сегодня, чтобы не плакать при расставании, прокусила губу. Но искру боли тут же погасило присутствие двух благодарных душ.
Старик будто почувствовал, что со мною происходит, сказал ласково: «До свадьбы заживёт!».
И у льда не осталось шансов поселиться в моём сердце.
К пятнадцати годам я так и не выбрала, кем бы мне больше всего хотелось стать. Тогда бабушка сказала:
– Иди в медики, Таня. Они очень нужны, поэтому их берегут… на войне, например.
Я испугалась её вмиг посерьёзневшего лица. Бабушка помолчала и добавила:
– Знать, как тело фунциклирует, чтобы домочадцев блюсти – это, внученька, для женщины – первостатейное дело!
Хотя бабуля имела всего три класса Церковно-приходской школы и не могла выговорить слово "функционирует", я прислушивалась к ней.
Итак, после девятого класса я поступила в медицинский колледж. Пару раз хотела бросить, но бабушка уговаривала меня: «Перемелется – мука будет», и я оставалась. Я мечтала о том, чтобы больные быстро поправлялись, чтобы можно было менять старые суставы на новые, как меняют запчасти у грузовиков и легковушек, поездивших свое, и чтобы старики, выйдя из больницы, снова бежали, как молодые, смело и легко. И я выбрала ортопедию.
