Нет никакой разницы между поколениями. Люди живут, подчиняясь внутренним законам. Вовкин отец предал мою мать, может быть, он сожалел об этом в минуты бессонницы. Нет. Погубил мою мать, но она почему-то не приходит к нему в снах. Мама является с визитами к любопытной соседке, тревожит ее по ночам, и нет этому объяснения. Ко мне сама не заходит. Только приветы передает с того света. Адрес указывает. Хотя я маму не предавала, не губила, не мучила, не расстраивала по пустякам. Я любила ее больше самой жизни. Но она все-таки обиделась на меня. Теперь я знаю – почему. Мама не могла простить мне, что ее бросил Вовкин отец. Теперь он уже отец не ему, он мой отец. Но для меня он так и останется навечно свекром. Я не смогу принять его в другом качестве. К тому же у меня другое отчество. Отчество моей матери. Все сложилось, как сложилось. Кто и кого предал, кто кому и сколько должен – на том свете все долги истребуют. Все до копеечки. А могло сложиться все иначе. Хотя, наверное, ничего не могло быть иначе. Мама вышла бы замуж за Вовкиного отца, а Вовка все равно сидел бы на своем подоконнике. И не важно, кто был его отец, ведь он любил меня с самого рождения. Мы встретились в роддоме. Я всегда думала, что мы встретились в детском саду. Оказалось, наша роковая встреча произошла гораздо раньше. Мне казалось, семейная трагедия возникла из-за того, что я, не подумав о последствиях, переступила порог спортивного клуба. Но трагедия пришла ко мне раньше, наверное, она пришла в то время, когда мама стала сниться моей соседке. Я почувствовала мамино присутствие, услышала смертный призыв, ощутила внутреннюю скорбь. На том свете просили возмездия, не мести – возмездия. Мама взывала к справедливости. Из потустороннего бытия она требовала наказания за погубленную душу. И возмездие свершилось, но оно ударило не по тому человеку. Небесная кара, как топор палача, резко и звучно опустилась на голову моего мужа. Она больно ударила ни в чем не повинного человека, заставив его страдать, отняла у него сердце, оставив в душе зияющую рану.
После моего трудного похода в прошлое многое встало на свои места. Так расставляют мебель в новой квартире, передвигая несколько раз один и тот же предмет, пока он не пристоится, не привыкнет к месту, не встанет как надо. Я перестала обвинять мужа в равнодушии, рассеянности, поверхностности, слегка приподняв завесу над семейной тайной его родителей, восстановив в памяти обрывки разговоров и обсуждений. Мне захотелось восстановить наши прежние отношения. Хотя бы на один день, чтобы вновь очутиться в молодости, вдвоем, без лишних свидетелей. Ведь мы с ним с одного берега.
– Володя, мы давно не были в театре, – осторожно заметила я, глядя ему в спину.
Муж спешно укрылся в гостиной. У него там стоял бастион. Твердыня. Дмитрий походил вокруг меня спиралевидными шагами. Сын пытался сделать ход в шахматной игре одной небольшой семьи.
– Ма, а давай пойдем куда-нибудь вместе с отцом. Я его вытащу из норы, – предложил маленький, но мудрый человечек.
– Куда-нибудь, это – куда? – спросила я.
– Например, в аквапарк, в какой-нибудь пригород, в Солнечное, – вслух и настойчиво размышлял Дмитрий.
Дмитрий не рвался ни в Солнечное, ни в пригород, ни тем более в аквапарк, всей чистой душой он стремился к установлению мира в доме. Дмитрий был явным пацифистом, носился с незримым белым флагом в руках по квартире, пытаясь устроить примирение враждующих сторон. Но мы с мужем так и не стали врагами. И у нас – не война.
– Мы никуда не поедем, Димк, ты же видишь, отец занят. Я устала. В городе столпотворение. Массы бродят по проспектам. Майские праздники. Демонстрации. Народ требует хлеба и зрелищ. Мы переждем праздничный ажиотаж. А потом куда-нибудь рванем. В Ломоносов. В Петергоф. Когда схлынут толпы. Пойдут же они когда-нибудь на работу? Как ты думаешь?
Дмитрий задумался. Общественное устройство абсолютно не задевало его ум. Он еще не задавался вопросами бытия. Его все устраивало, абсолютно все, кроме разлада в семье. В его жизнь вмешивались взрослые неполадки. Они мешали ему. Дмитрий хотел диктовать свою волю. Маленький диктатор, ранимый и чувствительный. Во взрослой жизни сыну придется туговато. Мне не хотелось разочаровывать его раньше времени. Все устроится. Как-нибудь. Потом.
– Ладно, ма, после праздников поедем в Ломоносов. Я там еще ни разу не был, – сказал он и ушел в свою комнату.
Сын улетел в виртуальность. А я опять осталась одна. В квартире резко запахло одиночеством. Нас что-то разъединило, наверное, это «что-то» было злым и жестоким испытанием.
