Мартов уже в 1918 г. в своей "Рабочей газете" (от 18 октября) напомнил Ленину, что в состав его правительства входит уголовник Коба, который был исключен из партии за "эксы" на Кавказе. В ответ Сталин отлично разыграл роль глубоко оскорбленного честного революционера, на которого Мартов возводит чудовищные обвинения, будто он способен убивать невинных людей и совершать уголовные грабежи, даже начал отмежевываться от "эксов" Камо. Более того, Сталин подал на Мартова в суд за клевету, приняв вместе с Лениным все меры, чтобы такой суд никогда не состоялся. Очень скоро выяснилось, что куда легче было закрыть рот Мартову ("Рабочая газета" была запрещена, как и вся независимая печать в стране), чем заставить замолчать Камо, бесконечно хваставшегося в тифлисских духанах, что если Коба сейчас большой начальник в Кремле, то этим он обязан не партии, а двум лицам: Ленину в Москве и ему, Камо, в Тифлисе. В подтверждение сказанного Камо приводил пожелтевшие от времени газетные листы 1907 г., личные письма Ленина и других видных большевиков, даже признания Кобы о его подвигах, но, захмелев, он крыл Коба почем зря. Бесстрашный протеже Ленина Камо переоценил его покровительство и недооценил коварства Кобы: 1922 г. приехавший из Москвы эмиссар конфисковал весь его разоблачительный архив, а потом в том же году в Тифлисе на ехавшего на велосипеде Камо наехал редкий в те годы грузовик и насмерть задавил его. Если мы вспомним, что излюбленный метод Сталина убивать неугодных людей без шума — это давить их грузовиком или подстраивать аварию машины (как это было с начальником охраны Кирова в Ленинграде в 1934 г. или при убийстве Михоэлса в 1948 г. под Минском), то тогда надо полагать, что за рулем тифлисского грузовика сидел другой эмиссар Сталина из Москвы. Историки и политологи решительно недооценивают роль "эксов” в возникновении уголовного течения в большевизме до революции и в окончательной победе этого течения над советским государством после смерти Ленина.
Вернусь к Думской тактике Ленина. Стараясь найти наиболее емкий термин, чтобы охарактеризовать движущую силу большевизма, его страсть, его побуждения, его вожделенную цель, приходится прибегать к Фрейду: социальное либидо большевизма — это влечение к абсолютной власти. Ленин с полным правом мог бы перефразировать своего коллегу по ревизии марксизма справа Эдуарда Бернштейна: "Власть — все, конечная цель — ничто". Иначе говоря, "диктатура пролетариата" — все, а конечная цель — коммунизм — ничто. Когда и каким будет коммунизм, он так же мало знает, как и Маркс, да это Ленина и не интересует, ибо он слишком реалист, чтобы удариться в утопию. Чтобы ни у кого никаких сомнений на этот счет не было, он скажет в 1918 г. после прихода к власти не о коммунизме, а об этой власти: "Мы Россию завоевали. Теперь мы Россией должны управлять" ("Очередные задачи Советской власти").
Единственный бог Ленина, которому он верит и поклоняется, — это единая власть в трех лицах — абстрактного пролетариата, весомой партии и ее единоличного вождя. Ленин вынужденно, в силу сложившейся традиции, перенял от Маркса и марксистов Запада терминологию "демократия", "демократические свободы", "демократическая республика", но внутренне никогда не верил ни в демократию, ни в демократические свободы, ни в демократическую республику. Максимум, на что он был готов — это участвовать в борьбе за создание демократической республики, как временной меры, с помощью которой затем перейти Рубикон от царизма к большевизму. Ленин боролся с царским абсолютизмом не потому, что это абсолютизм, а потому, что он царским. Плюрализм в политике для Ленина всего лишь хитроумная ловушка классовых врагов. Как в политике, так и в идеологии каждый человек должен стоять не только на классовой точке зрения, но и на точке зрения одной определенной политической партии. Однопартийность в политике и идеологии, а именно большевистская партийность — это альфа и омега ленинизма. В предреволюционной думской России у Ленина нет более злых врагов, чем меньшевизм в рабочем движении и либерализм в общественном сознании, ибо у обоих движений демократия — цель, а у Ленина она лишь средство к цели, и то только в том случае, если не удастся прямой переход от царского абсолютизма к абсолютизму большевистскому. Этого еще мало сказать, что либидо Ленина — властолюбие. В любой политической ячейке, в любом властном коллективе он не признает как раз коллективной власти. Он считает себя одного предназначенным судьбой властвовать над коллективной властью не из карьеристских амбиций, а по праву человека, который единственно знает цель и пути ее достижения. Мания единовластия — это вторая натура Ленина. Так было до революции (вспомним еще раз Засулич: для Ленина "партия — это он, Ленин”), так было и при Советской власти (Иоффе: "ЦК — это Ленин”).
