Со мной случилось несчастье. Меня прогнали с урока. Черт его знает, как это случилось, но вчера я сильно напился с утра. Так что-то засосало внутри. Получил я накануне деньги, расплатился за комнату – осталось у меня 5 рублей. Подумал я: 5 рублей! – и напился. Смутно помню, что я проделывал там, на уроке. Корчил, кажется, ученику какие-то рожи, потом чуть не заснул. Володька испугался, позвал мать. Помнится, стоит она передо мною, а я разливаюсь перед ней в жалобных речах и о чем-то плачу. Фу, какая гадость! Давали мне воды с нашатырем, успокаивали, – а сегодня утром письмо – “извините, но… и т. д.”
Судя по дневниковым записям, Леонид в Петербурге, в отличие от своей будущей жизни в студенческой Москве, пил в круглом одиночестве. Так сказать, наедине с дневником. Нигде в его записях не упоминаются какие-либо собутыльники. То ли пили в Петербурге не так, как в первопрестольной, то ли бедность и гордость не позволяли ему находиться в компаниях. Но скорее всего причиной было его тотальное душевное одиночество. В “Записках алкоголика” он вспоминал:
Почему у меня нет друзей, близких, ну просто товарищей? Я студент – антитеза одиночества. А никто вот сейчас не завернет ко мне, ни к кому и я не пойду, даже к тем, которые пьют водку. Чем отталкиваю я от себя этих господ? Я ведь стараюсь быть таким же, как и они. Разговариваю с ними о лекциях, книгах – спорю вот только редко. Вероятно, они чувствуют фальшь в моем голосе. Вероятно, я не могу
скрыть, как все они скучны мне, как мелки их желаньица, детски наивна и мальчишески задорна их вера в этот чертов прогресс. Единственный друг и “собутыльник” – дневник! Нет никакого сомнения, что многие записи в нем были сделаны в состоянии опьянения. На это вынуждены указывать даже научные комментаторы дневника.
Но интуитивно он угадал, что дневник для него является единственным спасением из той “бездны”, в которую он падал и причиной которой были не только тяжелые обстоятельства его жизни, но и особенности его психики.
Беда была еще в том, что в Петербург он приехал
Здесь с Андреевым начинает происходить то, что позже психиатры назовут “паническими атаками”, – внезапные приступы тревоги и страха, вроде бы ничем не мотивированные.
Сегодня, например, ходил днем по улицам, довольно пустынным действительно, но не представляющим, конечно, ни малейшей опасности, – и боялся. Боялся и заводских труб – в особенности одной, из которой периодически показывалось пламя; боялся самих черных высоких стен, с заделанными решеткой окнами; боялся и всякого прохожего, но почему боялся, не знаю.
Но кому, кроме него, был интересен этот его “петербургский ужас”? Хотя он был очень похож на “арзамасский ужас” Толстого, который тот испытал в 1869 году, находясь в провинциальной гостинице.
“Арзамасский ужас” станет предметом пристального изучения биографов Толстого и войдет в историю самых важных событий, когда-либо случавшихся со всемирно известными личностями. А страхи молодого Андреева так и останутся его личной проблемой.
И наконец главная героиня петербургских откровений в дневнике – это Зинаида Сибилева.
Любимая и прокл
В любви Андреева была доля “достоевщины”. Порой в его дневнике Зинаида предстает такой Настасьей Филипповной, героиней романа “Идиот”, “инфернальной” женщиной.
