Только одна приятная вещь и была. Это известие о том, что мой рассказ будет недели через две напечатан в “Звездочке”. Хотя внешним образом я своей радости и не выражал и, наоборот, высказывал сожаление, что рассказ будет напечатан в таком плохом журнале, – но внутри радовался сильно; и даже теперь радуюсь. Мне, главное, крайне любопытно, каким выйдет в печать все то, что при писании казалось таким простым и не стоящим внимания. Приятно думать, что те мысли, которые ты так долго носил в себе, те слова, которые ты ночью, в полной тишине и уединении, заносил на бумагу, будут прочтены тысячами людей.
Приятнее же всего соображения о том, как должен будет перемениться взгляд на меня всех знающих лиц. Как должна будет радоваться мать, так как, помимо этих невещественных радостей, рассказ даст ей радость самую реальную: деньги. Чего доброго, гордиться мною начнет. Хорошо все это и потому, что составит лишнее побуждение к дальнейшему труду в той же области, а успех зависит вновь именно от того, насколько я хочу работать. У меня уже явилась тема нового рассказа…
В письме к Дмитриевой он также не скрывал радости от публикации: “Ну, голубушка моя, кажется, в моей жизни наступает поворот к лучшему. Есть два факта. Один, о котором я вскользь упомянул вам, состоит в том, что рассказ мой будет напечатан. Это было моим первым опытом – и, к счастью, удачным. Теперь я с уверенностью последую своей склонности и займусь не на шутку писательством. Я уверен, что меня ожидает успех”.
Немаловажным было и то, что за этот рассказ он получил 20 рублей гонорара, что для него тогда были солидные деньги.
Только рассказ был слабый и совсем
Смысл: плачут не только бедные, но и богатые.
Перед Вольской предстал Лавров, с честным, симпатичным лицом и в своем ветхом костюме.
“Бедные! И сколько таких несчастных, холодных, голодных… А она, в своем золоте? Разве она счастлива?” И на ее высокий корсаж упала светлая капелька.
В этом рассказе было только одно сильное место, явно навеянное автору его собственными переживаниями. Это разговор между Лавровым и его матерью. “Старушка лет пятидесяти, бедно, но чисто одетая”, несомненно, была списана с матери Леонида как образ героической женщины, которая готова сама голодать, лишь бы ее сын не был голодным.
В реальности все было не так сентиментально. Незадолго до публикации рассказа Андреев писал Сибилевой из Орла:
Нужда совсем заела. Мать все плачет, клянет свою жизнь, говорит, что удавится и т. п. Да и на самом деле на ее месте я обязательно это проделал бы.
Летом 1893 года Андреев переводится на юридический факультет Московского университета, добившись отмены платы за обучение “по бедности”.
К этому времени происходит его окончательный разрыв с Сибилевой. В конце октября 1892 года он отправляет ей записку сухого содержания:
