Весь этот день я просидел на палубе. Видел те самые не волны уже, а валы, которые рисует Айвазовский, окачивался ежеминутно брызгами, так как эти валы хватали до самой палубы, – учился ходить по исчезающей из-под ног поверхности, бегал с замечательной быстротой, но против своего желания, то поперек, то вдоль парохода, смотря по тому, куда его наклоняло, пел “это сногсшибательно!” – одним словом, чувствовал себя на седьмом небе. Действительно, Зиночка, чудная вещь это море! Никогда я его не забуду. Можно описать и волны, и качку – но нельзя описать того чувства, чувства силы, желания борьбы, которое охватывает тебя, когда ты видишь вокруг себя бесчисленные легионы пенящихся волн, медленно и грозно идущих на корабль, и этот корабль, то исчезающий в волнах, то гордо и высоко задирающий свой нос.
На море он получил такой прилив сил, который некоторое время не покидал его и в Орле. Он пишет Зинаиде:
Я эти дни провел чрезвычайно хорошо. Физически чувствовал себя настолько здоровым, что всю свою болезнь стал считать не чем иным, как выдумкой врачей или же результатом своей мнительности. В душе моей царил такой мир, такое божественное спокойствие, что я возомнил себя окончательно и безоговорочно излечившимся от всех своих психозов…
В начале октября он возвращается в Петербург, якобы чтобы продолжить учебу в университете, а на самом деле для решительного объяснения с Сибилевой.
Но по дороге он на неделю зависает в Москве, где его принимают в теплые объятья университетские студенты, вчерашние орловские гимназисты.
А уже через месяц он снова едет в Орел. В поезде на него находит внезапное озарение:
Долго еще стоял я на площадке. Похолодало, яснее стали очертания проходивших мимо деревьев и сторожек. Не помню, о чем думал я. Вернее, ни о чем. Помню только чувство силы, готовности бороться и победить, обязательно победить. Когда я взошел в вагон, все спали. Спал жандарм, бессильно свесив руки и покачиваясь при каждом толчке; спал сосед мужичок, похрапывая и испуская по временам вздохи, спал толстый купчина, беспокойно ворочаясь во сне и ежеминутно подбирая соскользавшие с короткой скамеечки ноги.
– Всех вас спасу, – думал я, глядя на разбросанные всюду скорчившиеся тела, такие жалкие в своей беспомощности.
– И тебя спасу, – прибавил я неожиданно, обратившись к жандарму, и сам засмеялся своему ребячеству.
Последним аккордом в его прощании с Петербургом, новый роман с которым состоится уже гораздо позже, были удивительные строки в дневнике:
