Если же рассуждать более глубоко, то в контексте модной в конце XIX – начале XX века философии Ницше Баргамот являет собой “аполлоническое” начало в противовес “дионисийству” пьяной толпы. “Дионисийское” начало знаменует собой внутренний хаос, когда личность сливается с коллективным бессознательным и не способна контролировать себя. “Аполлоническое” характеризуется обузданием неосознанных влечений и организацией внутреннего хаоса. Ницше в “Рождении трагедии из духа музыки” писал, что идеальным состоянием художника является гармоническое равновесие между этими началами. Если рассматривать Пушкарскую слободу как некий собирательный образ городской народной “души”, то орловский “аполлон” Баргамот здесь так же необходим, как “бог вина” пьяной толпы.
Если заглянуть еще глубже, противостояние Баргамота и пьяниц стало косвенным отражением настроения самого автора, когда он душевно и мысленно раздваивался между водкой и Шурочкой, между водкой и газетной работой.
Здесь “водка” – понятие обобщенное. Главное не в том, что Андреев пил, а в том, что водка, как он признавался в дневнике, была нужна для бегства от тяжелой реальности в состояние пусть и мнимой, но все-таки свободы.
Так и народ. Он свободен, пока пьет, о чем существует поговорка: “С утра выпил – весь день свободен”. Но эта свобода должна иметь границы и своих “пограничников”. В андреевском рассказе роль “пограничника” выполняет Баргамот. В жизни Андреева ту же функцию выполняла работа юриста, газета и Шурочка, которая осуждала его пьянство. Перед тем как дать ему окончательный ответ, она прямо поставила перед ним условие – он бросит пить. И Леонид его выполнил и старался держать свое слово на протяжении всей их семейной жизни.
Еще сложнее понять образ Гараськи. Кажется, в этом нищем бродяге, над которым смеются даже самые отпетые личности Пушкарской слободы, не было ничего от автора.
Гараська – тоже собирательный образ. Это обратная сторона бродяг и “бывших людей” раннего Горького. У Горького – это опустившиеся на “дно жизни”, но сильные и гордые личности – Коновалов, Челкаш, Сатин и другие. Это идейные бунтари – враги не только коллективного “баргамота”, но и толпы, ему подчиняющейся. Наконец, это
Но это как сказать…
Баргамот с высоты своего роста, презрительно скосив губы, смотрел на Гараську. Никто ему так не досаждал на Пушкарной, как этот пьянчужка. Так посмотришь, – в чем душа держится, а скандалист первый на всей окраине. Не человек, а язва. Пушкарь напьется, побуянит, переночует в участке – и все это выходит у него по-благородному, а Гараська все исподтишка, с язвительностью. И били-то его до полусмерти и в части впроголодь держали, а все не могли отучить от ругани, самой обидной и злоязычной. Станет под окнами кого-нибудь из наиболее почетных лиц на Пушкарной и начнет костить, без всякой причины, здорово живешь. Приказчики ловят Гараську и бьют, – толпа хохочет, рекомендуя поддать жару. Самого Баргамота Гараська ругал так фантастически-реально, что тот, не понимая даже всей соли Гараськиных острот, чувствовал, что он обижен более, чем если бы его выпороли.
Острословием и шутками славился отец Андреева. И сам Леонид был заводилой оскорбительных демонстраций возле дома московского губернатора, которые разгоняли находившиеся поблизости “баргамоты”. Но это еще не позволяет ставить знак равенства между героем и автором. Скорее Гараська – собирательный тип “маленького человека”, традиционный для русской литературы XIX века, начиная с Самсона Вырина и Акакия Акакиевича. Нравственный пафос рассказа очевиден: “маленького человека” очень легко обидеть, но нельзя обижать. Нужно проявить к нему братское милосердие, что и делает Баргамот, пригласив Гараську “разговляться”, то есть отпраздновать Пасху, в свой дом, к удивлению своей жены.
