Лес Кости полностью

Конечно, я последовал за ними. Конечно! Я хотел увидеть ритуал до конца, включая ужасное завершение. Я уже понимал, что Ясень, при помощи своей магии, заставила меня присоединиться к погоне, результатом которой станет жертвоприношение лошадей.

Тем не менее, я ошибался, по существу. В загробный мир послали, при помощи кремня и льняной веревки, вовсе не странно украшенных жеребцов. На широкой поляне, где повсюду стояли грубо сделанные деревянные боги, лошади заволновались, напуганные запахами и криками угасающей жизни. Толпа одетых в зимние одежду людей успокоила жеребцов. Поляна в березовом лесу наполнилась грохотом деревянных барабанов, зазвучали древние гимны. Смех, какофония жертвоприношения, радостные крики погонщиков, магическая музыка, подчеркивавшая неразбериху — все это должно было успокоить беспокойных лошадей, пока на них надевали упряжь и грузили первые настоящие грузы.

Ближе к закату лошадей опять послали в мир, на прощание ударив, чтобы быстрее бежали. Обратно, по уже проложенным тропам, к краю леса, где бы он ни находился. К их спинам прикрепили деревянные рамы, к которым крепко привязали ужасные фигуры; бледные всадники смотрели во тьму, их невидящие глаза видели перед собой даже более темные миры, чем этот темнеющий лес. Первым уехал мелово-бледный труп, причудливо задушенный. Потом еще живой и кричащий мужчина, замотанный в терновник. За ним одетый в лохмотья и вонявший кровью человек; едкий дым шел из горящих новых кожаных ремней, обернутых вокруг него.

Последней оказалась фигура, настолько покрытая тростником и камышом, что видны были только руки, привязанные — как к кресту — к деревянной раме, возвышавшейся над гигантским жеребцом. Он горел; огонь быстро пожирало его. Пламя струилось в ночь, отдавая ей свет и тепло, пока запаниковавший жеребец несся ко мне; от ужасного факела отрывались полоски и плыли по воздуху.

Мне показалось, что я достаточно быстро отпрыгнул в сторону, но прежде, чем я понял, что животное столкнулось со мной, передняя нога ударила меня в бок, а плечо бросило меня на землю. Я хотел свернуться клубком, чтобы защитить себя, но тело отказалось повиноваться и порывалось встать…

На какое-то ужасное мгновение я почувствовал, что сижу за горящим человеком, почувствовал тепло его тела, ветер и огонь на лице, и неровный галоп лошади подо мной.

Иллюзия продлилась не дольше секунды, а потом меня, потрясенного и сбитого с толку, опять отбросило назад, и я растянулся на земле; мне показалось, что земляные руки сдавили рот, шею и легкие.

Я быстро пришел в себя.

Я не могу в деталях записать то, что видел на поляне — так много стерлось из памяти, возможно из-за удара взбесившегося жеребца. Я до сих не могу придти в себя из-за природы этого жертвоприношения и понимания того, что, похоже, убитые добровольно принесли себя в жертву во время ранней формы ритуала признания могущества лошади.

Такие чудесные создания, и, тем не менее, они стали как другом Человека, так и орудием его уничтожения…

Все эти мысли — а также много других — пролетали через мое сознание, пока морозная ночь опускалась на изначальный мир; я знал, что вместе с лошадьми придут война, чума, перенаселение и сражения за еду, полученную из земли. Вместе с лошадью придет и огонь, который чистит, убивает и очищает.

Но этот лес — и это событие! — показали то, что произошло десятки тысяч лет назад! Неужели я стал свидетелем одной из первых настоящих инициаций раннего человечества? Свидетелем того, что это животное может быть как другом, так и врагом племени, которое все больше и больше пыталось управлять природой? Жертва была принесена новым богам: успокоить страхи. И мне было забавно думать, что, позже, намного позже, Иоанн Богослов вспомнит эти ранние страхи, расскажет о четырех всадниках и, фактически, опишет глубоко укоренившиеся воспоминания о древних знаниях…

Вместе с темнотой пришла тишина, а вместе с холодной тишиной ночи пришел мой беспомощный уход в сон.

Я проснулся от того, что в меня ткнулся холодный собачий нос. Я лежал на краю Райхоупского леса — бог знает, как я оказался там, — в кустарнике, росшем на границе полей Поместья Райхоуп. Собаку, спаниеля, выгуливала встревоженная и решительная женщина; увидев, что я очнулся, она торопливо пошла прочь, очевидно решив, что это ловушка. Она позвала свою собаку, которая не без сожаления попрыгала за ней, на прощанье бросив на меня голодный взгляд.