— Всё хорошо, — повторил Джеймс, но она едва ли поняла и не разбирала толком, куда плыть, пока не услышала плеск волн о борт корабля. Ухватиться за сброшенный трап тоже не смогла, захлебнувшись бессильными слезами, и даже не возмутилась, когда ее бесцеремонно взвалили на плечо, словно куль с мукой.
— Лейтенант Джиллетт, не стойте столбом!
— Прошу прощения, сэр, — пробормотал тот, принимая из рук капитана всхлипывающую женщину, но удержать толком не смог, и она сползла на палубу, содрогаясь всем телом и пряча лицо в расцарапанных ладонях.
— Хирурга* ко мне в каюту, — велел Джеймс и вновь поднял ее на руки. Когда дверь каюты закрылась с негромким хлопком, Катрин уже не всхлипывала, а рыдала во весь голос, даже не пытаясь стереть текущие по щекам слезы и не замечая, как с нее снимают сапоги и мокрую одежду. И только повторяла его имя, как безумная, словно разом позабыла все остальные слова. Видеть ее такой — заплаканной, слишком хрупкой в сухой рубашке с мужского плеча, с дрожащими губами и облепившими голову мокрыми волосами, свешивавшимися ей на грудь, словно водоросли — было невыносимо. Но разжать вцепившиеся в руку холодные пальцы — еще тяжелее.
— Я скоро вернусь.
А пока пусть ее осмотрит хирург. Убедится, что она не пострадала сильнее, чем мог пострадать человек, дрейфовавший, надо полагать, несколько часов под палящим солнцем. И, в конце концов, как врач, он должен знать, что делать с человеком — неважно, с мужчиной или женщиной, — в подобном состоянии.
— Капитан, — хмыкнул как раз поднимавшийся на борт Фрэнсис, когда Джеймс вернулся на палубу. — Позвольте представить вам месье де Бланшара, капитана славного судна «La belle marine», которое, увы, затонуло около пяти часов пополудни по милости каких-то пиратов. И где носит нашего уважаемого хирурга, хотел бы я знать? Среди матросов есть раненые, а дочери капитана эти мерзавцы прострелили руку. Как бы не было заражения.
— Прекратите ерничать, лейтенант, — сухо и вполголоса ответил Джеймс, недовольно мотнул головой, отбрасывая с лица мокрые, выбившиеся из хвоста волосы, и обратился к взбирающемуся на борт капитану потопленного корабля. — Хирург сейчас подойдет. Вы помните, каким курсом ушли пираты?
— Моей жене и дочери нужна помощь и подходящая одежда, — заявил месье де Бланшар, будто не услышав вопроса. — Они не могут находиться в подобном виде среди такого… количества мужчин.
— Курс! — повторил Джеймс, повысив голос, и напыщенный француз испуганно съежился, вспомнив о своем весьма бедственном положении. — Будьте так любезны, припомните хотя бы примерное направление!
Пара испуганных женщин в мокрых корсетах и нижних юбках не интересовали его совершенно.
— Север, — пробормотал месье де Бланшар после короткого раздумья, тоже позабыв о жене и дочери. — Я полагаю, они поднимут голландский или английский флаг и попытаются продать мои товары на ближайшем же острове.
— Великолепно, — сухо ответил Джеймс и повернулся к Фрэнсису. — Лейтенант, пиратов нужно догнать. Любой ценой.
— Вас понял, капитан. Я займусь, — кивнул тот, поняв наконец, что его шуточки сейчас совершенно неуместны, и взлетел на квартердек, отогнав рулевого и взявшись за штурвал. — Поднять паруса!
— Капитан, — заговорил подошедший со спины хирург и продолжил, понизив голос: — Дама в глубоком шоке, но это пройдет. Стоит понаблюдать за ней день-другой, она могла простудиться за то время, что провела в воде, но в остальном ее жизни ничего не угрожает. Сон, теплое питье… и, полагаю, наш кок не откажется сварить бульон. С вашего позволения, я осмотрю других пострадавших.
— Хорошо, — кивнул Джеймс и повернулся на каблуках. — Лейтенант Гроувз, позаботьтесь о потерпевших крушение. Женщинам, разумеется, потребуется отдельная каюта.
Двум из них. Третью он не выпустит из виду ни за какие богатства этого мира.
***
Постель будто качало на волнах, то поднимая на белый пенящийся гребень, то вновь бросая в непрозрачную зеленую бездну. Катрин просыпалась несколько раз — видя то яркий свет свечей, то бледный солнечный, то вновь яркий, но тоже, кажется, солнечный, — едва разбирала доносившееся до нее голоса, послушно глотала казавшийся безвкусным бульон и вновь проваливалась в зеленоватый сумрак беспокойного сна. К другим голосам и полуразмытым лицам.
Мама, поиграй со мной! — кричал Жан и бежал прочь от нее по зеленой лужайке, хохоча и размахивая руками.
Что нам делать, Кати́ш? — бессильно заламывала руки Жоржетт, не понимая ни единого слова в отцовских бумагах. Что она могла понимать в свои двенадцать? Что она вообще понимала, в двенадцать или в восемнадцать?
О Небо, ты ждешь ребенка?! Чего ты добиваешься, Кати́ш?! Что бы месье Анри вышвырнул тебя за порог точно так же, как это сделал месье Тревельян?! Месье Анри заботился о нас столько лет, заботился о тебе, а ты…!
Что Жоржетт понимала даже в двадцать один?