Стася все так же неподвижно продолжала лежать поперек кровати, похожая на покойницу, уставившись немигающим взглядом в белый с желтыми разводами высокий потолок. На ее бледном, осунувшемся лице не дрогнул ни один мускул, когда в палату вошел Илья. Догадываясь, что девушка настолько потрясена произошедшей с ней трагедией, что ее разум на какое-то время отказался воспринимать жестокую реальность, чтобы она не сошла с ума, Журавлев торопливо развязал Стасю. Затем он помог ей продеть безвольные руки в широкие рукава, запахнул на обнаженной груди ворот халата и прислонил девушку спиной к металлической боковине кровати. С жалостью поглядывая в ее окаменевшее лицо, Илья вынул из кармана галифе красное яблоко, вытер его о рукав гимнастерки и бережно вложил в теплую ладошку Стаси.
— Держи, — сказал он с доброжелательной улыбкой, с удовольствием отметив, как в глубине ее зрачков на миг вспыхнула искорка благодарности.
А когда Журавлев вынул из кармана липкий газетный сверток, пропахший душистым ароматом луговых цветов и летнего солнечного дня, развернул его и протянул на ладони желтый, янтарный кусочек наполненных медом сот, у девушки из глаз вдруг полились слезы, и она уткнулась мокрым лицом парню в грудь. Очевидно, память об отце-пчеловоде пробудила в ней жизненные силы. Чуть поколебавшись, Илья осторожно приобнял девушку за вздрагивающие от бурных рыданий худенькие плечи, стал ласково поглаживать своей горячей широкой ладонью их трогательный костлявый изгиб.
Когда старосту господина Эглитиса арестовали за сотрудничество с немцами и отправили отбывать срок в Советскую Россию в лагерь, находившийся в суровых и практически безлюдных местах где-то под городом Магаданом, его жена Илзе осталась в доме полноправной хозяйкой. Дом ей достался большой, в несколько комнат, с пианино, коврами, зеркалами, огромным радиоприемником, с теплым туалетом и ванной. Только радости от владения этим добром Илзе не испытывала, потому что каждый день с невероятным страхом в душе ждала, что за ней обязательно придут как за женой врага народа. Это постоянное мучение в ожидании карательных органов от новой власти кого угодно могло свести с ума, и тогда она от безнадежности ударилась во все тяжкие, чтобы не думать о том, что непременно произойдет.
Привыкшая жить при муже-старосте на широкую ногу, Илзе решила последние месяцы, а может, даже и дни, себе в удовольствии не отказывать — в местах вечной мерзлоты будет не до жиру, а быть бы самой живу — и приняла для совместного проживания давнего любовника Пеликсаса, который был известен в городе как Пеле Рваное ухо. Она была о нем немного наслышана: еще в юном возрасте при царе-батюшке он отбывал срок на каторге, украв из церковной лавки сто рублей, в 18 году примкнул к революционерам, чуточку покомиссарил, пока ему случайно не прострелили ухо, и вновь отбыл на новый срок в места не столь отдаленные. Вернулся, когда пришли немцы, но на службу к ним поступать не стал, а занялся прежним ремеслом, за годы заключения поднаторев в этом деле до того, что теперь занимался кражами по-крупному: обчищал склады, магазины, кассы и другие места, где можно поживиться. И Илзе Эглитис как-то сразу перестала нуждаться в деньгах и продуктах, во всем положившись на волю опытного уркагана Пеле.
Частенько к нему заглядывали его дружки — одноглазый Эзергайлис по прозвищу Циклоп, потерявший по молодости правый глаз в жестокой драке в кабаке, и Новицкис по прозвищу Коряга, имевший крупные широкопалые руки, похожие на две безобразные коряги, которыми он с легкостью вскрывал любые, даже самые надежные замки.
В такие дни Илзе приглашала свою подругу по несчастью Церибу Давалку, тридцативосьмилетнюю легкомысленную особу столь выдающихся форм, что ее аппетитных прелестей хватало на двоих. А ведь еще недавно в буржуазной Латвии она считалась уважаемой учительницей начальных классов.
И вот с такими сомнительными личностями Илзе Эглитис приходится сейчас иметь дело. Илзе была второй женой господина Эглитиса, его первую жену, еврейку госпожу Зиссель, угнали на работы в Германию, где она в скором времени и сгинула. Это была невзрачная на вид женщина лет пятидесяти с вислым пористым носом, со жгучими черными волнистыми волосами и такого же цвета, но почему-то неприятными злыми глазами. И даже ее муж, староста господин Эглитис, ничего поделать не смог, когда двое эсэсовцев уводили ее из дома, хоть и числился у него в друзьях сам господин начальник гестапо оберштурмфюрер Хофман, только плакал и виновато отводил глаза в сторону, вытирая платком мокрые глаза и нос.
