Спустя пару лет в один прекрасный день наши с бабушкой предсказания сбылись.
– Кошмар какой, – качая головой, морщился дядя, придя с работы. – Этот недочеловек сбежал с сестрой своей жены! Чтоб духу его не было у меня! Аморальное существо, подонок! Соблазнить молодую глупую девчонку – и кого?! Сестру жены! Это же инцест!
Мы с бабушкой сияли как начищенные медные тазы.
– Ребенок предсказал это много лет назад, между прочим! – торжествующе провозгласила бабушка.
– А вы мне не верили! – подхватила я.
– Как можно радоваться чужому несчастью? – возмутилась семья.
– Мы не радуемся чужому несчастью, – хором отвергли мы обвинения, – только радуемся, что оказались правы!
Семья со смешанным чувством удивления и раздражения сказала про нас:
– На них посмотрите – братаны!Школу я невзлюбила задолго до ее появления в моей жизни.
Возможно, я перенесла на нее острое и неубиваемое раздражение от садика: хуже места в мире быть не могло.
Зачем нужен садик, до сих пор не понимаю: чужие неприятные дети, крикливая нянечка и кошмарная еда, а еще там укладывали спать днем. Единственное, что удерживало меня от побега, – воспитательница Римма Артемовна. Она была красивая, как моя кукла Джина: смуглая, зеленоглазая и рыжая.
– У Риммы муж из рейса пришел, опять она работу прогуливает! – сплетничали нянечки.
– Спасибо, дорогая Римма, – растроганно благодарила мама рыжую красотку, – она за три месяца русский выучила, да еще с таким прононсом, что все наши москвичи падают!
Римма приносила детям в садик бананы – привозил загадочный плавающий муж, – учила понемножку английскому и водила гулять на бульвар, выстроив группу в тюремные пары.
Кроме Риммы, все было отвратительно: дети жевали козявки, воровали еду из чужих тарелок и постоянно стучали друг на друга.
Я куксилась и друзей себе там не завела.
Последний аргумент против садика любезно подбросили дети: я принесла свою куклу, которой мама сшила синий бархатный наряд и приклеила волосы из елочной мишуры, а они разодрали ее в клочья.
– Оставь ее в покое, я же есть, зачем садик, – вступилась за меня бабушка, и наступило счастье.
Родители надеялись, что к школе я как-нибудь привыкну. Однако новость о том, что отныне мое безмятежное безделье закончится, восторга не вызвала: школа, как я понимала, устроена примерно так же, как садик.
– Там все по-другому, – фальшиво утешала меня мама, расчесывая мне волосы на балконе. – Книжки дадут, тетради, у тебя своя парта будет, и никаких спать днем, только всякое интересное учить – например, с микроскопом работать…
– Микроскоп у нас и дома есть, – возразила я, даже не пытаясь притвориться заинтересованной.
Зачем мне было менять свою жизнь? Кругом цветут тигровые лилии и алоэ, у которых прекрасный нектар, можно носиться целыми днями по дому босиком, а по двору – в резиновых шлепках, играть в «домики» за раскладушкой и вгонять куклам в задницу настоящий шприц.
А в школе – нечего меня охмурять – обязательная форма, уроки и чужие дети.
– Будешь учиться, как твоя мама, – настраивала меня бабушка, втирая железными пальцами в волосы касторку. – Всегда была самая-самая! И за что мне лучшая дочь в мире!
Плиссированная синяя юбочка, белая блузка и огромные банты над ушами держались ровно до первой перемены. У бабушки, забиравшей меня домой, менялось лицо:
– Как по улице с тобой идти, замарашка! Живого места нет – сплошная клякса!
На уроках я сидела, уставившись в окно.
Представляла себе деревню, наш двор, собаку, безмятежное лето, и к носу подбиралась мокрая щекотка.
А ведь прошлым летом ко мне котенок прибился возле магазина, он такой дикий, всех царапает, а меня – любит и спит в обнимку с собакой…
– Почерк – ну просто курица лапой, – тяжело шутила учительница, и класс радостно грохотал.
– В кого ты такая пошла, интересно?! – снимала с меня стружку бабушка. – За диктант – «двойка»? Ну-ка дай тетрадь. «Караблуки»! Кто такие – караблуки? Каблуки или кораблики?
Мама к третьему ребенку устала быть слишком строгой и махнула на меня рукой.
– Главное, чтоб выросла здоровая – выдадим замуж, – говорила она. – А нет – будет за нами в старости присматривать.
