У меня наступило серьезное противоречие с миром: из-за этой дурацкой школы я была не такая замечательная, как раньше. Да еще трон младшего ребенка узурпировала племянница: я стала тетей, все взрослые носились с Тейкой, а я сразу стала им неловкая, небрежная, грубая и плохо воспитанная. В самом деле, смешно сюсюкаться с семилетней девицей, когда в доме есть благоухающий нежный младенец!
В общем, жизнь стала неприятная, как поролоном по стеклу.
Из-за родительских собраний в семье бросали жребий: кто пойдет позориться?
– Сами родили, сами и расхлебывайте, – тетешкая младенца, отказывалась сестра.
– У меня лекции, разорваться, что ли? – прятала глаза мама.
– Я половину не понимаю по-русски, – сердилась бабушка и гремела кастрюлями.
Папу вообще старались такими вещами не грузить – для него я была венцом мироздания.
Кто бы ни пошел, результат был всегда один: дома делали вывод, что в моем лице в семье появилась новая генетическая линия – двоечников.
– Да ладно учеба, – отчитывала меня Нина Алексеевна в очередной раз, – ты посмотри, на кого похожа: юбка перекручена, кляксы даже на лице, волосы дыбом! Бедная твоя бабушка, такая славная женщина, приводит утром прилежного ребенка, а забирает – чучело!
Бабушка старалась выбить из меня дурь, как могла:
– Твоя мама знаешь, как училась? Про нее и в газетах писали, и по радио рассказывали! Она везде успевала и даже играла на струнных инструментах…
– А вы меня на пианино отдали, – мрачно вставляла я.
– …на банджо, мандолине и семиструнной гитаре! А ты палочки ровно не можешь написать, совести у тебя нет!
Гнев нарастал.
В один прекрасный день Нина Алексеевна вышла из себя и поставила меня перед всем классом. Выразительно читая мой позорный диктант, она тыкала в меня обиднейшими словами: ах, какие родители, такие дяди-тети, и кузены – вон гремят на весь город, все славились тем, какие они отличники на всех фронтах, и на тебе – в моем лице среди них случился генетический мусор.
Это был настоящий суд Линча. Стоя перед классом с растрепанной головой и кляксой на щеке, я чувствовала себя последней земной тварью, забытой Господом, неизвестно для чего предназначенной.
Дети смеялись.
Только прилежный Тенгулик с челочкой козырьком вертел в руках голубой ластик и смотрел сочувственно. Мое сердце преисполнилось недоумения – вот эти обезьяны лучше меня?!
Через некоторое время я стала получать от своей злости ощутимые результаты: буквы стали ровнее, диктанты человечнее, а Нина Алексеевна каждый раз меня вызывала и хвалила за каждую удачу, как будто ей за это платили.
В конце концов меня посадили с Тенгуликом, он подарил мне голубой ластик, и сердце мое само сдалось ему в руки целиком и безоговорочно.
После школы нас забирали вдвоем: мама Тенгулика – тетя Люся – и бабушка шли за нами следом с портфелями и не могли налюбоваться на влюбленную парочку.
– Ты кем хочешь быть? – спрашивал Тенгулик, крепко держа меня за руку.
– Пока не знаю, но, может, как мама, лектором.
– А что это, – удивлялся Тенгулик, и сердце мое плясало в облаках от радости, что я смогла его заинтересовать.
– Это значит, что мама читает лекции студентам!
– А-а-а, – понимал Тенгулик, он вообще был на редкость умненький мальчик, – а я буду хирургом!
Бабушка с тетей Люсей сзади хихикали, а я в упоении представляла: выйду за него замуж, а он будет хирургом, в белом халате! И я подарю ему очки в золотой оправе!
Иногда мы принимались носиться взад-вперед, и Тенгулик меня смешил – делал вид, что врезался в столб и скашивал глаза. Я хохотала так, что бабушка меня дергала за плечо.
– Правда, какой он хороший? – захлебывалась я восторгом дома.
– Хороший-то он хороший, но чего ты так выделываешься? – сурово отчитывала меня бабушка. – Держи себя в руках, а то – прямо вся растеклась уже от радости.
– Он мой друг, – надувалась я. – Я должна строить из себя цацу?
– Не цацу, а – слушай, что я тебе говорю! – сердилась бабушка. – Вот девица выросла – семь лет, а туда же, влюбилась!
– Как тебе не стыдно! – В отчаянии я краснела до бровей и уходила, швыряя подушки.
Перед сном бабушка миролюбиво меня наставляла:
– Ничего плохого нет, что он тебе нравится, хороший, воспитанный мальчик. Но не надо так близко к себе подпускать, понимаешь? Послушай меня, что я тебе говорю, я знаю.
Эх, бабушка-бабушка, если бы у меня были мозги это понимать!
Зато от моей ранней горячей влюбленности был самый что ни на есть практический толк: в подмогу злости на себя пришло желание быть лучшей – для возлюбленного души моей Тенгулика.
Когда по окончании третьего класса я приволокла маме грамоту за отличную учебу и благодарность за примерное поведение – она чуть не потеряла сознание.
В общем, школа мне стала нравиться.
– В буфете продают одну только отраву, – убежденно сказала мама, – никаких денег я тебе не дам. Эти котлеты! Эти ужасные сосиски! А кошмарные сухие «язычки» – готовый гастрит! Бери в школу хлеб с сыром и яблоко и хватит, аппетит нагуляешь и дома отлично пообедаешь.
