Я сдуру сказала в семь лет, что хочу играть на пианино. Почему мне этого хотелось? Да потому, что каждый раз, когда по телевизору показывали Вэна Клайберна, мама цепенела, и лицо у нее начинало сиять сложной смесью благоговения и му́ки. Мне больше нравился Африк Саймон или песня «О, мами, мами, блу!», но – для начала было бы правильно получить базовое образование. Я сама сказала про музыкальную школу, да. Каюсь! Что, просто так уже и сказать ничего нельзя?! Мама засияла почти как при виде Клайберна, запустила когти в глупое детское желание и немедленно потащила меня в музыкальную школу номер два городка Б., – ту, что была возле Пионерского парка.
– Уж ты-то меня не подведешь, – сияла мама. – Старшие не дотянули, так меня измучили, что я их от греха подальше забрала оттуда. На тебя вся надежда!
Спустя полчаса мы вышли оттуда победителями: мелодию я спела, ритм на крышке пианино ключом отстучала. Даже пару примитивных аккордов повторила вслед за преподавательницей – и уже могла считаться ученицей первого класса музыкалки.
Кто знал, что туда – вход рубль, а выход – два, как в спецслужбах?! С семи до четырнадцати лет мое счастливое детство – лучшие годы! – отравило черное пианино марки «Сакартвело». Я была загнана в угол, потому что мама всем подряд года два рассказывала, как я сама попросилась на музыку, сдала, постучала, спела, короче – все вехи большого пути, с таким блеском в глазах, что отступать было некуда.
Справедливости ради надо сказать, что первые три класса все шло неплохо. Диктанты я писала легко, этюды и пьески разучивала чуть не с листа, концерты даже бодрили новизной впечатлений, но к четвертому классу я утратила азарт. Конечно, если бы мне досталась другая учительница, может, и вышел бы толк. Но Ариадна Леопольдовна больно лупила меня по пальцам и называла коровой и тупицей, этим она вырыла для моей лояльности глубокую могильную яму и зарубила чахлые ростки музыкальных способностей под самый корень.
