До сих пор, верите ли, звук проигрываемых на пианино гамм, слышимый даже из чужих окон, вселяет в меня безмерную тоску. Это звук унижения, мрака и глухой бессильной ненависти – музыка и я взаимно уничтожали друг друга.
Впрочем, имя нам – легион. Миллионы детей точно так же мучались, прикованные к фортепиано, скрипкам, виолончелям, и только самые стойкие выдерживали пресс и продолжали любить музыку. Я позже познакомилась с девочкой, которая любила – подумать только, натурально любила! – играть упражнения часами. Сильная доля на каждую первую ноту, потом на каждую вторую, потом синкопировать, потом стаккато, под конец – легато. Это непостижимо. Революционный метод – если бы учиться по нему, а не тупой зубрежкой! Не в этой жизни.
Подождите, я вам покажу, в бешенстве думала я, ставила поверх нот распахнутый том Бальзака, левой рукой наяривала один и тот же пассаж, и с каждой прочитанной страницей меняла его на следующий – бабушка иногда выходила, смотрела на меня с подозрением, но Бальзак прятался под молниеносно вытащенными наверх нотами: придраться не к чему.
Но у всякой лжи короткие ноги, как справедливо учила меня бабушка: как-то раз я зачиталась настолько, что не заметила подкравшуюся сзади надзирательницу.
– Вот оно что! – Если бы у меня над ухом выстрелила пушка, меня бы так не подбросило. Буквы от нот бабушка отличить была в состоянии, и оставалось радоваться, что это – Бальзак, а не «Книга о верных и неверных женах».
Она ловко подцепила книжку и хотела было меня ею стукнуть, но я рванула со стула прочь.
– Стой! Хуже будет!
Я понеслась по кругу: кухня, кабинет, прихожая, гостиная, снова кухня, а за мной галопировала бабушка:
– Ты думала, я дура, да?! Да я таких, как ты, на раз-два считываю! Подожди, куда ты убежишь, негодяйка! Твоя мать от тебя заслужила такое, а?!
– А ты сама попробуй! – орала я, совершенно не боясь бабушки, а просто радуясь возможности поразмяться. – Вот пусть тебя посадят и играй сонаты Клементи, чтобы он сдох!
– Язык вырву! Человек для тебя музыку писал, а ты его проклинаешь! – неслась бабушка с ножом в руке: не для зарезать, просто после лука так и остался в руке.
Тут меня занесло на повороте, и я вписалась лбом в пианино. Раздался многослойный звук, подобающий такой сложной конструкции: в нем смешалась полифония плотницкой и потревоженного бурей зоопарка. Удар был такой силы, что меня отбросило на пол, и передняя дека нехотя отвалилась с насиженного места, неотвратимо падая на меня.
Бабушка успела схватить меня за косы и вытянуть на безопасное место, а дека рухнула на круглый стульчик и сконфуженно крякнула.
Мы с бабушкой молчали.
– Так, быстро, – скомандовала надзирательница, бросила нож, и мы вдвоем, преступно пыхтя, поволокли раненую деку обратно. Обнаженные струны в недоумении наблюдали за заметанием следов. Кое-как приладив эту чертову доску на место, мы увидели степень разрушений: боковая дощечка треснула зигзагом.
– Клей принеси, – спокойно приказала бабушка. С грехом пополам мы приклеили дощечку, но было ясно, что объяснений не избежать.
– Так ему и надо, – буркнула я. – Она меня по пальцам бьет! И коровой обзывает!
Бабушка пошла на кухню доваривать обед.
– Я твою маму на кукурузу коленями ставила. Видно, зря. С вас три шкуры сдери – лучше не станете. Не цените вы ничего, – так же ровно сказала она. – Но твоя учительница – правда дура. Для нее мы, что ли, своих детей растим?!
В благодарность за поддержку я до дна съела большую тарелку лобио. И только потом поняла, что у меня адски болит шишка на лбу.
