Бунт поначалу выглядел победоносным.
– Мам, – решительно приступила я к объяснениям по поводу «двоек» по специальности, – ну не получится из меня пианиста. А быть учительницей музыки – не хочу.
– Когда моего отца арестовали, он как раз собирал деньги мне на пианино, а я так мечтала играть, но – получилось так, как получилось, значит – не судьба, – мягко убеждала меня мама. – Потом я смотрела, как другие дети гордо открывают двери музыкальной школы, и знала, что в сто раз способнее их, но – для меня эти двери были закрыты! А теперь у тебя есть такая возможность, не упускай ее! Ты не представляешь, КАК ты мне будешь потом благодарна!
Я тяжко вздыхала, погромыхивая цепью на ноге. Приплетать по любому поводу бедного деда – нечестно.
– Мама! Я хорошо учусь в школе! У меня другие планы! Мне скучно пиликать часами возле ящика, понимаешь ты или нет?! – Тут меня прошибало на злую слезу. Мама приступала к мотивированию.
– Вот представь, – говорила она медовым голосом, – ты вырастешь, будут у вас с друзьями вечеринки. Допустим, день рождения. Ты уже большая, в красивом платье, волосы распущенные по плечам, и посреди веселья идешь к инструменту и… начинаешь играть!
Тут мама изображала в воздухе руками беглое арпеджио.
Я продолжала всхлипывать, но одним ухом слушала и представляла.
– Например, сыграешь «К Элизе» Бетховена. Или «Венгерскую рапсодию» Листа! А? Ну хоть «Лунную сонату»! А может, романсы?
– Мама, – проникновенно начинала я, икая от слез, – я ненавижу романсы и «Лунную сонату»! Я люблю джаз! Ну пусть меня кто-то научит играть, как Оскар Питерсон! Если я сыграю «К Элизе», ко мне ни один мальчик не подойдет вообще никогда в жизни! Это так трудно понять?!
– Если ты выучишь классику, то джаз для тебя будет плевое дело, и при чем тут мальчики какие-то, – уже слегка дергаясь, продолжала мама все еще кротко.
– А сонаты Клементи!!! Черни! А Гедике!!! АААА! Я от одной этой фамилии скоро буду в припадке биться!
– Ну немного же осталось, жалко бросать, – почти сдавалась мама.
– Где немного – еще три года! Ну хоть Ариадну поменяйте!
И тут на сцену выдвинулся – кто его просил?! – муж сестры.
– Ариадна Леопольдовна – лучший педагог школы, я у нее десять классов отучился, – металлическим голосом сказал он. – Это очень неловкая ситуация: моя свояченица перейдет к другому преподавателю. Я сам буду с ней заниматься!
Я остолбенела – победа была уже близка, а он все сорвал, гад! Теперь к Ариадниным экзекуциям добавились и домашние муки: мама скорее отрезала бы мне голову, чем пошла поперек желания любимого зятя.
– Два часа в день – это минимум, – не терпящим возражений тоном этот нехороший человек оставлял меня в камере одиночных пыток. Надзирателем назначалась бабушка: она не очень хорошо разбиралась в музыке, но из своей кухни прекрасно слышала, что именно я играю.
