Ничего особенного не происходило – он шел по своим делам, я возвращалась домой с хора и приняла на всякий случай вид заносчивый и равнодушный, но все-таки на мгновение смутилась и тут же вспомнила, что волосы у меня сегодня красиво распущены, и одета я в новенькую хоровую форму (синяя юбка с жилетом и белая блузка, как стюардесса) – хоть мама и следила за плотностью заплетания моих длинных кос-канатов, но ведь каникулы, черт побери, и мне уже тринадцать лет! Я успокоилась, но в это время – в это самое длинное мгновение в моей жизни – солнце светило прямо Дону Педро в лицо, и он щурился, и клонил голову набок, и его черные волосы отливали синевой, и он был одет в потертые джинсы и «ковбойку», и что-то нес в руке, а другой рукой заслонился от солнца и посмотрел на меня, улыбнулся и помахал рукой, и мое беззащитное нутро оказалось в момент смято ураганом, и мы чинно прошли друг мимо друга и даже не обменялись парой слов, потому что мама всегда говорила, что быть сдержанной и высокомерной – это самое правильное и вообще единственно допустимое поведение для девочки, и я пошла себе дальше, а мой Ангел-Хранитель, позорно проворонивший самую коварную опасность, переполошенно осматривал меня со всех сторон – что, что?!
Что случилось?! Почему так замедлился ход времени, и так необратимо изменились очертания предметов и людей, и воздух стал тягучим и сладким, и в середине грудной клетки пробита черная дыра, через которую со свистом втягивается космос, и появилась брешь в обороне – ужасная, огромная, зияющая брешь, которую невозможно заделать и через которую теперь меня можно победить одним пальцем!
– Так-то, друг мой, – выговаривала я дома Ангелу вполголоса у открытого окна, пока он мучился сознанием своей халатности и вины и дрожал крыльями, – ты не уследил за мной, и теперь я влюблена. И кто знает, сколько это протянется и чем это чревато – ведь я не умею вести игру, я только чувствую боль и грусть, я не умею защищаться от этой боли!
Ангел поник головой и заплакал.С этого дня мною овладела болезнь, которая была едва заметна окружающим и с которой мы вместе с Ангелом боролись много бесплодных лет – ровно до того дня, пока я не узнала совершенно точно, что он, Дон Педро, никогда не любил меня.
– Спасибо тебе, Ангел мой, – обессиленно слушая мерный шелест прибоя, сказала я постаревшему от горя Ангелу, – что ты нашел способ спасти меня. Только это и могло меня вылечить – безжалостная правда о том, что меня не любят.
Та улочка исчезла, и вместо нее разбили парк – не иначе мой Ангел надоумил отцов города разгромить и увезти старые дома. Он молодец, молодец, славный, и часто заворачивает меня в свои огромные теплые крылья – хоть это им и запрещено законом Ангелов.
Однако постаревшие Ангелы могут и задремать, и изредка в мои сны прокрадывается змеей коварное воспоминание о солнечном, клонящемся к закату июньском дне, и тогда я просыпаюсь в слезах и долго смотрю в окно или же, засмотревшись на теплое небо со стаями по-вечернему свистящих ласточек, вспоминаю, что все это вместе – это он, Дон Педро, и Ангел поспешно и виновато пригоняет ко мне тех, кто любит меня, и клочья сна растворяются в лучах настоящего солнца.
– Не горюй, Ангел, – улыбаюсь я. – Все равно это было чудесно.Снег падал всю ночь.
Я спала рядом с бабушкой и сквозь сон слышала шорох белых хлопьев, огромных и густых, как это всегда бывает в нашем городе. В доме больше никого не было – все уехали в столицу по делам, и мы с бабушкой наслаждались жизнью никому ничем не обязанных людей.
Утро настало совершенно белое: молочный свет лился из окон, улица без единого темного пятнышка, нетронутые сугробы, крахмальное небо, пуховые крыши, весь балкон в сочных, упитанных снежных боках.
