– Электричество отключили, – сообщила бабушка.
– Стихийное бедствие же, – отчаянно забила я ногами под одеялом. – Школы три дня не будет! За что мне такое счастье?!
– Есть не хочешь?
– Не-а, – прогудела я в подушку.
– Ну тогда я к тебе вернусь, продолжаем спать – а чем нам еще заняться, – обрадовалась бабушка, сняла халат и нырнула ко мне.
Тишина вела себя как белый кот, опрятно вылизывающий лапки. Все спало: целый город, махнувший рукой на газеты, сплетни, обеды, гвозди, зонтики, пекарни, книги, каблуки, ямы, платья и мисочки, – все ушло в забытье, и сон воссел на троне. Ясная дремота разлеглась во всю ширь города, а снег продолжал падать – уже не так густо, как ночью, но на всякий случай ровно подсыпал муки, мелкой и сухой.
Мы с бабушкой спали, обнявшись, иногда просыпались, меняли положение тел, и несказанный покой поднимался как наводнение, незаметно подправляя мелкие разрушения от неосторожной жизни. Дом был так тих, что казался впавшим в беспамятство, не было даже крошечных звуков – воды, или счетчика, или холодильника, часов, радио, или шелеста книги. Время не решилось остановиться совсем, оно лишь слегка темнило небо – едва заметно, чтобы не тревожить нашествие покоя.
Когда за окном сумерки стали цвета чернил, мы проснулись и наконец выпили чаю.
– Чтоб Господь меня не наказал за такие вольности, – посмеивалась бабушка, – целый день проспала, целый день! А что мне было еще делать – первый раз в жизни такое безделье выдалось. Чтоб не сглазить, пусть благом обернется, Отец Небесный, прости меня, больше не буду. – Бабушка, как всегда, раскаивалась в том, что дала себе передышку.
– Все нас забыли, класс, правда? О, свет дали, хоть почитаю!
«…Пред алтарем его бровей преклоняли колени кумиры, аскеты готовы были повязать его благоухающие кудри вместо зуннара [35] , в розы его ланит были влюблены ивы с лужайки, лилии всеми десятью языками своими пели славу его локонам, вокруг алых щек его змеями вились кудри, от зависти к ясной луне его лика солнце в изнеможении клонилось к земле, его прекрасные персты, даже окрашенные хной, казались белоснежной рукой Мусы, жемчужные зубы его в рубиновых устах казались Плеядами на утренней заре, а алмаз от зависти к ним терял блеск, чело было озарено светом разума, и лицо излучало мудрость, словно солнце, стан его был подобен стройному побегу, а лик его напоминал полную луну, омытую в водах семи ручьев…»
