Я пошла в ресторан, чтобы в первый раз попробовать суши, без особой причины пересекла границу с Огайо и сфотографировала приветственный знак, купила временные татуировки в автомате для продажи жвачки, провела день в парке развлечений «Кеннивуд» и, наконец, среди ночи, когда все спали, я в одиночку выхлестала банку пива на заднем дворе.
Это меня как-то отвлекало.
Сосредоточиваясь на задаче, я получала удовольствие, но все-таки без Джереми сама себе казалась половинкой человека.
Я поняла, что скучаю по нему в те моменты, когда была счастливее всего: мне хотелось, чтобы он разделил со мной это счастье. Но я все думала о словах Кори: насколько сильно он переживал из-за меня, из-за моей личности, если ему пришлось вот так вмешаться.
Слова Кори были резкими и острыми, как удар ножом в живот, но я это заслужила.
Мы с Джереми ушли дальше, чем я планировала в ту мимолетную минуту бунтарства на кухне.
В какой-то момент эта маленькая летняя игра прекратилась, мы нырнули с высокого трамплина и не всплыли на поверхность. Я чувствовала пустоту, думая о том, как позволила своей решимости поколебаться, а чувствам – вырасти. Мне надо было понять, как двигаться вперед.
Я видела перед собой два пути: последовать совету Кори и сорвать пластырь – или продолжать этот фарс неопределенное количество времени, чтобы свет в конце туннеля все сужался и сужался, пока я не умру от асфиксии.
Я выбрала третий вариант: откладывать неизбежное.
Пока Джереми меня не выследил. Не то чтобы это было сложно.
Я стояла у кухонного шкафа и смотрела на календарь, который мама пришпилила к двери, чтобы следить за всеми событиями, матчами и днями рождения, на которых мы должны были присутствовать. Я пялилась на клетку, отмеченную красным, – первый день учебы, грядущий вторник.
Я взяла пачку зефирок, коробку «Райс Криспис», достала из холодильника сливочное масло и принялась за дело.
В воздухе разнесся густой аромат вкусного подогретого масла с сахаром, и у меня потекли слюнки, когда я насыпала туда сухие хлопья.
Хлопнула входная дверь, и я не удивилась, когда вскоре после этого у стойки возник Джереми, скрестивший руки на груди.
– Тебе не кажется, что это святотатство? Менять состав любимой еды.
Я выложила смесь на сковороду, а сверху насыпала еще несколько зефирок.
– А это все равно что залить их молоком, только есть прикольнее, – сказала я довольно безжизненным тоном. – Раньше я добавляла другие хлопья и кусочки шоколада, но сейчас в настроении вернуться к оригиналу.
– Вот тебе идея для карьеры, Анна. Если кто спросит, скажи, что ты первый в мире шеф-повар по хлопьям.
Я свирепо взглянула на него.
– Это лучше, чем серийный убийца, взглядом которого ты сейчас на меня смотришь.
– Почему-то мне кажется, что выбор карьеры, основанный на моих интересах в семнадцать лет, – это не самая лучшая идея.
– Большинство людей так и делает, – напомнил он, подходя и мягко откидывая мне волосы, чтобы посмотреть на проколотые уши.
Джереми поцеловал меня в висок, а я притворилась, что этот жест ничего для меня не значит.
– У меня только три хобби – есть сладкое, смотреть боевики и ты, Джереми. Как-то это не похоже на будущее, согласись? – Он протянул руку к сковороде, и я накрыла ее крышкой. – Пусть постоит несколько минут.
Я посмотрела на него и с удивлением обнаружила, что его лицо слегка покраснело, а брови нервно сошлись на переносице.
Джереми подставил кресло к кухонному столу и жестом предложил присоединиться.
– Анна, я хотел с тобой кое о чем поговорить.
Я плюхнулась в кресло напротив, но он проигнорировал мою несдержанность, явно думая о том, что собирается сказать.
– Я поговорил с папой, – медленно сказал Джереми. – Обо всем.
Я эгоистично подумала, включает ли это «все» нас, ведь, конечно же, моей первой мыслью было «а как это повлияет на меня?». И я будто бы услышала в голове разочарованный голос Кори. Но стряхнула это чувство.
– Мы с мамой типа приняли меры после скандала на благотворительном вечере, и какое-то время с папой было получше, но сейчас опять все плохо. Он всегда так чертовски злится, а когда пьян, все еще хуже, а пьян он все время. Вчера я пришел к нему в клинику, когда он закончил с пациентами. Я подумал, что он сможет лучше меня понять, пока он не успел переключиться с профессионального настроя.
Сердце болело за него, а все тело ныло от желания коснуться его, но я сдержалась.
– Это было ужасно, – сказал Джереми, пощипывая переносицу. – Сперва он начал оправдываться, а потом стал агрессивным. Я несколько часов повторял одно и то же, снова и снова, но это было все равно что говорить со стеной. Он все порывался уйти, пока я не сказал, что заканчиваю с баскетболом.
Я ахнула, и он скорбно улыбнулся.
– Это его заткнуло.
– Ты уходишь?
– Пока нет. Хочу доиграть этот год, последний, только для себя.
– Это замечательно, – тихо сказала я. – Просто замечательно для тебя, Джереми.
