Лето, когда мы пропали полностью

– Если ты не хочешь делать это для себя, сделай это для меня и Донны. Мы обе солгали про тебя полицейским. И если вся эта история всплывет наружу, все жители Родоса узнают о случившемся. Ты представляешь, каково мне придется – сидеть перед всеми в церкви каждое воскресенье и слушать, как пастор говорит о девушке, которая подверглась домогательствам? Боже, он уже рассказал половину истории. Все слышали о моем вывихнутом плече и о том, что я боялась возвращаться домой.

Он вздыхает.

– Джулс, это в любом случае не имеет значения. Я уверен, что где-нибудь по дороге меня поймала камера. Я вчера еще и на занятиях не был.

– Просто попробуй, – умоляю я. – Пожалуйста.

Спустя мгновение он снова вздыхает.

– Сделаю все, что в моих силах. И мне жаль. Я не хотел превращать это в нечто такое, что потом тебе аукнется.

– Люк… – начинаю я, и мой голос срывается. – Не извиняйся. Я счастлива от того, что ты сделал. Я чертовски счастлива.

Я прерываю разговор, прежде чем разреветься, потому что мне нужно держать себя в руках для следующей части плана, и я неистово молюсь, чтобы все прошло гладко.

Чтобы добраться до больницы, нужно ехать с тремя пересадками на автобусе и еще немного на велосипеде. На стойке регистрации я спрашиваю Джастина Мида, слегка запнувшись, прежде чем сказать, что я его сестра. Мне сообщают, что ему делают диагностику, но меня позовут, когда его переведут в палату. Я жду два часа, прежде чем мне разрешают его навестить. У меня будут проблемы из-за того, что я так сильно опоздаю в школу, но сейчас меня это не волнует.

Джастин один – слава богу – и спит. Вся голова у него забинтована. Я бы даже не узнала его, если бы не увидела имя на больничном браслете. Полицейские сказали, что, помимо всего прочего, Люк сломал ему глазницу.

– Джастин, проснись, – говорю я, толкая его в плечо.

Он стонет. Уцелевший заплывший глаз поворачивается в мою сторону.

– Это ты сделала, гребаная тварь.

– Жаль, что не я это сделала, – рычу я. И я действительно так считаю. Я столько времени провела с чувством вины и на самом деле до сих пор ее чувствую, но реакция Люка говорит мне… что, может быть, в этом не было моей вины. – Кстати, тебе известно, какое наказание грозит за изнасилование, если жертве не исполнилось шестнадцать лет? Четыре года. Но это только за один эпизод изнасилования. Интересно, сколько эпизодов они насчитают тебе?

– Лживая стерва. Это не было изнасилованием, ты ничего не сможешь доказать.

– В самом деле? А как тогда называется ситуация, когда совсем маленькая девочка говорит нет, а ты все равно это делаешь? Как бы ты назвал ситуацию, когда она говорит нет, а ты выворачиваешь ей плечо в попытке принудить? У меня, кстати, есть свидетели. Я рассказала Хейли, когда все произошло, и Алленам тоже.

Последнее – ложь, но он об этом не узнает.

– Хейли еще большая шлюха, чем ты. – Он пытается засмеяться, но закашливается. – Ей тоже никто не поверит.

Я пожимаю плечами.

– Может, и нет. – Я поднимаю телефон. – Но держу пари, они поверят вот этому.

Он мрачно смотрит, но перестает болтать. Он знает, что с таким доказательством ему крышка.

– Чего ты хочешь? – наконец спрашивает он.

Я киваю на его смартфон, лежащий на тумбочке.

– Звони полицейским. Скажи им, что ты облажался. Скажи им, что у тебя случилось помутнение рассудка. Скажи им, что это никак не могли быть Дэнни с соседом по комнате, потому что они находятся в восьми часах езды к югу отсюда. Скажи им, что ты задолжал каким-то парням, и это, скорее всего, были они.

Он отмахивается.

– Я позвоню позже.

– Ты действительно думаешь, что я поверю тебе после всего? Звони им сейчас.

Я не ухожу из его палаты, пока не слышу, как он полностью отказывается от своих показаний, а затем спешно покидаю больницу, надеясь, что, если успею в школу к полудню, они не расскажут пастору. Я в трехстах метрах от велосипеда, когда замечаю мать с молодой женщиной лет под тридцать – наверное, девушкой Джастина.

Я – ее единственный оставшийся ребенок и не видела ее целый год, но уверена, что разговор пройдет плохо. Я была для нее бельмом на глазу с самого детства – обузой, от которой сбежал ее первый муж, а затем подростком, на которого часто засматривался второй. «Скатертью дорога» – единственные слова, которые она сказала, когда я объявила, что съезжаю.

Я оглядываюсь по сторонам, надеясь убежать, но ее взгляд задерживается на мне, и она ускоряет шаг.

Ну вот, начинается.

– Что ты здесь делаешь? – требовательно спрашивает она. – Ты уже убила моего сына, и теперь у тебя хватает наглости заявляться сюда после того, как ты чуть не убила моего приемного сына?

– Я не виновата в том, что с ними случилось.

Вот только в моем голосе не слышно убежденности, потому что я с ней отчасти согласна. Из-за меня Джастин в больнице, и, вероятно, из-за меня умер брат.

– Ты токсичная, – шипит она. – Ты была токсичной, как только появилась из моей утробы. Лучше не попадайся мне на глаза.

Женщина рядом с ней – которая никогда прежде меня не видела – энергично кивает.

– И держи своего парня подальше от Джастина.