Лето, когда мы пропали полностью

– А ты, должно быть, его девушка? – ехидно спрашиваю я. – Удивительно. Ты где-то на пятнадцать лет старше, чем ему нравятся.

Мать бьет меня так быстро, что я не успеваю подготовиться.

В левом ухе звенит, щека горит, и мгновение я просто стою, ошарашенная. Пощечины на протяжении всей жизни должны были приучить меня быть всегда настороже, но за два года с Алленами я расслабилась. Я почти забыла, что есть люди, как мать, которые думают, что, дав тебе жизнь, они автоматически получают право бить тебя, когда и где им вздумается.

Рука так и чешется залепить ей в ответ, дать ей попробовать собственное лекарство, но она все еще мой законный опекун, и осталось еще несколько месяцев до моего совершеннолетия, которые она может сильно усложнить, если захочет.

Поэтому я сдерживаюсь, но делаю один большой шаг, пока не оказываюсь с ней лицом к лицу.

– Я веду счет, Эми. – Я никогда больше не назову ее мамой. – Я запомню каждый твой удар. А когда придет время, я, черт возьми, отплачу тебе за каждую пощечину.

Я прохожу мимо нее, врезаясь в ее плечо с такой силой, что она натыкается на девушку Джастина.

– Ты гребаная стерва! – кричит она у меня за спиной, и прохожие поворачиваются, чтобы поглазеть. – Мне следовало сделать аборт!

Я иду, не останавливаясь, к велосипеду, будто не слышу ее. Отстегиваю замок, выезжаю с парковки и только когда оказываюсь за углом, слезаю с него и валюсь на землю.

Эта поговорка про палки и камни[8]просто чушь собачья. Слова причиняют самую жуткую боль, потому что они никогда, черт возьми, не исчезают. Не важно, что я заявляю миру: то, что сказала мать, или то, что сказал Джастин, – я хожу с этим, как с пятном, и знаю наверняка, что оно никогда не смоется.

Я киплю от злости – на всех них и на все то, что произошло, – но, когда слезы наконец высыхают, я чувствую начало чего-то другого, чего-то спокойного и обнадеживающего. Потому что, как бы это все ужасно ни было, в этом есть нечто прекрасное.

Наконец-то кто-то встал на мою сторону. Кто-то, кто знает, что произошло, и все равно встал на мою сторону.

Это позволяет мне надеяться на то, что, даже будучи запятнанной и токсичной, я смогу когда-нибудь стать любимой. Такое чувство, будто я уже любима.

Когда гипсокартон прибит, Люк начинает помогать мне с грунтовкой.

Мы работаем в разных комнатах и едва видим друг друга, но, когда встречаемся, я чувствую, что он пытается меня понять. У него тысяча уважительных причин ненавидеть меня, но сейчас появился один небольшой повод не делать этого, и у него не получается сопоставить эти противоречивые факты. Жаль, что он так просто не перестанет пытаться.

Когда заканчивается грунтовка, Донна просит нас съездить за ней вместе. Она весь день сидит в гостиной, перебирая фотографии. Я открываю рот, чтобы сказать, что нет никакой необходимости ехать вместе, или она могла бы поехать, а я осталась бы разбирать фотографии… но ее взгляд меня останавливает. Она до сих пор верит, что мы можем исцелить друг друга, даже несмотря на то, что мы с Люком едва разговариваем. Вряд ли я смогу убедить ее в обратном.

Мы едем в хозяйственный магазин, не говоря друг другу ни слова большую часть поездки, но как только паркуем машину, Люк поворачивается ко мне.

– Сколько из заработанного тобой в закусочной пошло мне на еду?

Я сдавленно смеюсь, открывая дверь ма- шины.

– Поверь, я больше не испытываю нужды в деньгах, если ты вдруг чувствуешь необходимость вернуть их мне.

Он кладет руку мне на предплечье.

– Почему ты не рассказала мне?

Я смахиваю его ладонь и вылезаю из машины.

– Ты делаешь из мухи слона. Ты выглядел так, словно умирал с голоду. Какой бы злодейкой ты меня ни считал, я не большой любитель наблюдать, как у кого-то наступает голодная смерть.

– Тогда взгляни в зеркало, – бормочет он.

Ха, черт возьми, ха, Люк.

Я вздыхаю с облегчением, когда мы оказываемся в тишине хозяйственного магазина, осматривая пустые проходы. Кроме парня на кассе, больше, кажется, никто меня даже не узнаёт. Люк берет грунтовку, а я хватаю хозяйственные салфетки. Он настаивает на том, чтобы оплатить, хотя я, вероятно, зарабатываю больше него.

Мы перекладываем покупки в багажник, когда я улавливаю звук щелчка камеры. Какой-то тупой мальчишка стоит с поднятым айфоном и даже не успевает опустить руку, как Люк сокращает расстояние и уже возвышается над ним.

– Удаляй, – рявкает он.

– Вы не можете заставить меня удалить снимок, – отвечает мальчишка. – Мы в общественном месте. Это законно.

Стоит отдать ему должное… нужно иметь огромное мужество или богатенького папочку, чтобы стоять и разглагольствовать о своих правах, когда над тобой нависает парень размером с Люка.

– Меня не волнует, законно или нет. Я не дам тебе сделать фото без ее разрешения. Удаляй.

Пацан собирается убрать телефон в карман, но Люк оказывается быстрее. Он выхватывает айфон и выходит на улицу, швыряя его в ливневую канализацию.

– Проблема решена.

Мальчишка что-то бормочет себе под нос, а Люк возвращается к машине.