Лето, когда мы пропали полностью

Когда я возвращаюсь в настоящее, то понимаю, что стою здесь слишком долго. Не то чтобы это имеет значение – он игнорирует меня, в этом он мастер. Может, ничего и не нужно говорить. Может, он просто хотел проверить, сможет ли еще что-то от меня получить, и не собирался предпринимать попытку наладить отношения.

Я прочищаю горло.

– Донна хочет узнать, не нужно ли тебе что-нибудь в городе.

Он кладет кисть в лоток для краски и поворачивается. Глаза у него совершенно безжизненные, будто я неодушевленный предмет – что-то, что просто попало в поле его зрения; что-то, что он даже не вспомнит.

– Нет.

Он отворачивается и снова начинает красить.

Мы снова ненавидим друг друга. Хорошо. Именно так и должно быть.

Я еду на интервью и чувствую себя на взводе. Мы встречаемся в отдаленной хижине на пляже, в десяти милях к югу. Дело не в том, чтобы не дать всем в городе дурно обо мне думать, а в том, чтобы вообще не дать им обо мне думать.

Если бы я каким-то волшебным способом могла стереть у них память о себе, я бы так и сделала.

Впереди – километры нетронутого берега, длинные пляжи, вдалеке разбиваются волны. В воде полно сёрферов – они похожи на мелкие песчинки в гидрокостюмах. Естественно, это возвращает меня к мыслям о Люке, но… все мысли и так им заняты. Как я могла позволить прошлой ночи случиться? Что мной двигало? И какого черта Люку вообще меня желать после всего, что случилось?

Я паркую машину и пробираюсь по песку к почти пустому бару. Репортер – мужчина моего возраста или помладше в брюках цвета хаки и рубашке поло. Только он в баре не снял обувь. Он пожимает мне руку, и я чувствую, как сильно вспотела его ладонь. Он даже не рискует встретиться со мной взглядом. Интервью подобного рода – неслыханное событие для газеты его уровня, и я подозреваю, что он на грани нервного срыва. Поэтому я прощаю ему банальные вопросы, которые задают все. Каково это? Что дальше? Что сделало вас вами?

Выдаю ему свою стандартную комбинацию, состоящую примерно напополам из правды и лжи. Но сегодня лживые ответы даются мне с трудом. Люк сломал что-то внутри меня. Он открыл укромное место, где я храню воспоминания обо всем, что мне дорого, и все они связаны с ним: смесь запахов кожи, мыла и песка; тяжесть его веса и этот взгляд, который просит впустить его и полагает, что внутри меня есть что-то, о чем нужно заботиться.

Репортер копается в своих заметках.

– Я читал, что вы пели в церковном хоре. Это довольно необычное место для начала карьеры, учитывая, какие песни вы поете сейчас.

От нотки сарказма в его голосе у меня сводит зубы. Я приподнимаю бровь.

– И в чем здесь вопрос?

Пиар-менеджер отругал бы меня, но я изначально не хотела давать это интервью, так что к черту их. Кому вообще какое дело, если в «Санни Дэй Таймс» заявят, что я отвечала с раздражением? Меня тошнит от невысказанной мысли репортера о том, что раньше я делала что-то правильно, а теперь перестала.

– Извините, – говорит он, снова глядя в свои записи. – Я надеялся, что вы могли бы немного пояснить, как перешли от пения в церковном хоре к исполнению песен о… как бы это сказать… о наркотиках и оральном сексе.

Я ухмыляюсь.

– Ну, тогда я тоже была не против спеть о наркотиках и сексе.

Он смеется. Я ожидаю, что он перейдет к другой теме, но репортер настаивает на своем.

– Так с чего вы начали? Что помогло вам начать петь за пределами церкви?

Если он на самом деле изучал материалы, то, вероятно, знает ответ – тот, который я давала уже много раз: что я рассылала записи и где-то через год наконец-то получила ответ от продюсера.

Но Люк открыл коробочку, и правда – прекрасная и болезненная – растекается внутри.

Я не просто разослала записи. Истинная причина, по которой все это произошло, заключается в том, что однажды кое-кому захотелось выставить меня на передний план. Я могу допустить, чтобы об этом стало известно, пусть никогда и не назову его имени.

– Один мальчик подарил мне микрофон, – отвечаю я.

ИЮНЬ 2014

Спустя два дня после того, как Донна рассказала о стажировке, Люк снова появляется в моем секторе. Ему не следует здесь находиться, а мне не следует хотеть быть рядом с ним.

Я подхожу к его столику с кофе, соком и рогаликом до того, как он успевает сказать хоть слово. Это все, что я могу предложить ему бесплатно, и даже из-за рогалика может возникнуть проблема. Если Чарли заметит, я заплачу.

Он пахнет солнцезащитным кремом, а волосы немного вьются от соленой воды. После занятий сёрфингом этим утром он будто светится изнутри, и из-за этого сияния мне хочется находиться с ним рядом даже больше, чем обычно.

– Как там волны?

– По колено и гладкие, как стекло.

В его глазах мелькает малюсенький проблеск веселья. По утрам он занимается сёрфингом в Лонг-Пойнте в одиночку, а там с незапамятных времен не было по утрам волн по колено и гладких, как стекло. Они в худшем случае в два раза выше, вода взбаламучена и непредсказуема из-за конкурирующих ветров.

Я улыбаюсь.