Лето, когда мы пропали полностью

Он бросает на меня взгляд, который просит оставить все как есть, а другие ребята таращатся на нас, возможно, удивленные тем, что я продвигаю интересы Люка, хотя обычно веду себя так, словно его не существует.

Чувствую себя полной идиоткой, но на следующее утро на счете Люка в приложении три штуки от анонимного дарителя. Я понимаю, что готова была бы несчетное количество раз чувствовать себя идиоткой, лишь бы увидеть выражение гордости на лице Люка неделю спустя, когда он вытаскивает из джипа только что купленный за тысячу долларов шортборд «Призрак» фирмы Pyzel.

Он с любовью проводит рукой по эпоксидной поверхности.

– Разве она не прекрасна?

– Значит, она – это она, да? – дразню я.

Он ухмыляется.

– Не только.

В субботу мы едем смотреть, как он катается на сёрфе. Разница шокирует. Он сильно развил свои навыки по сравнению с прошлым годом, но на новой доске выглядит еще круче. Он выходит из воды с улыбкой от уха до уха, как ребенок рождественским утром с игрушкой, которая оказалась даже круче, чем он себе представлял.

Я первая, кому он улыбается, выходя на берег.

«Твоя очередь, – говорит эта улыбка. – Отправляй свои записи».

Может быть, он прав. Может быть, мы оба и впрямь сможем выбраться отсюда.

Я сижу в одиночестве на заднем дворе, пытаясь сделать хорошую запись новой песни, когда Дэнни выходит на улицу. У него больше свободного времени этим летом, потому что днем он набирает нужную форму для футбола, а не занимается сёрфингом. Он считает, что я должна уделять все свое свободное время ему, и мне с трудом удается не злиться из-за этого.

Он садится на траву и внимательно слушает. В его поведении нет ничего, что говорило бы о раздражении, но я все равно его ощущаю. Учитывая, что он никогда не одобрял мою музыку, я имею все для этого основания. Он ни разу не спросил меня про микрофон или записи.

Он поднимается, когда песня заканчивается.

– Новая?

– Да. – Интересно, он слышит нотку вызова в моем голосе?

– Приятная, – мягко произносит он. – Я только не пойму, почему у тебя все песни такие депрессивные. У тебя ведь достойная жизнь.

Я думаю о Люке в закусочной сегодня утром, загорелом и сияющем. Когда я подошла к его столику, в уголках его глаз появились морщинки – он был рад меня видеть. Он сказал, что напевал кусочек моей новой песни, пока ждал волну.

– Все слышали, как я пел ту строчку про снег, – сказал он. – Они начали обзывать меня Санта-Клаусом. Надеюсь, это не новое прозвище.

– Не знала, что ты умеешь петь.

– Я не умею, – ответил он. – И об этом мне тоже сказали.

Боже, в тот момент эмоции захлестнули меня с головой. Я даже не понимала, как они выплеснутся наружу, – через смех или слезы.

Слова Дэнни вызывают обратную реакцию. Они опустошают. И от этого определенно хочется разреветься.

Я сажусь немного попрямее.

– В жизни каждого есть и плохое, и хорошее. Просто мне нравится именно такая музыка.

Он отклоняет мое объяснение, дружелюбно пожимая плечами. Дэнни не любит спорить, но это впервые возмущает меня – то, что он предпочитает не придавать значения этому разговору, как будто он прав, а я нет.

– Ну, я рано пришел домой, нас ждут записи нескольких шоу. Стоит воспользоваться моментом.

Я бы хотела отказаться, но не могу, потому что это его дом, его правила. В этом и был смысл сказанного, не так ли? Если он хочет провести со мной время, я должна бросить все в ту же минуту, как он появляется.

Наступит ли когда-нибудь время, когда мне будет позволено иметь собственные предпочтения? Когда я перестану быть везунчиком? Когда я смогу выбрать шоу или вообще ничего не смотреть, если не хочу?

– Я спою еще одну песню, – отзываюсь я. Это бунт наименьшего размаха, и все же я замечаю вспышку раздражения в его глазах, перед тем как он целует меня в макушку и говорит, что будет ждать внутри.

Я с трудом сглатываю, когда за ним закрывается дверь. На самом деле я не планировала играть еще одну песню, и сейчас все, что приходит на ум, – тяжелая музыка, написанная не мной. Я начинаю играть старую бешеную песню Smashing Pumpkings – альтернативной американской группы, и, когда заканчиваю, чуть ли не плачу. Какого черта я делаю? Как вообще я могу злиться на Дэнни, когда он столько мне дал?

Я кладу гитару на траву и обхватываю голову руками, но резко их отдергиваю при звуке приближающихся шагов. Люк выходит на свет, только после душа, весь сияет после дня, проведенного на улице.

– Что не так? – требует он ответа. Его тон не оставляет мне возможности отнекиваться, что я с огромным удовольствием сделала бы.

– Дэнни сказал, что мои песни депрессивные и что он не понимает почему, ведь у меня действительно хорошая жизнь.