Лето, когда мы пропали полностью

Дело в несколько большем, но я не могу выразить словами остальное. Или, может быть, считаю эти слова своего рода предательством по отношению к Алленам. Я устала все время чувствовать себя в долгу. Я устала чувствовать, будто у меня нет права голоса.

Люк подходит ближе.

– Он не понимает тебя. Ничего не имею против Дэнни. Но он мыслит по-другому, не так, как ты или я.

Я поднимаюсь вместе с гитарой.

– Что ты имеешь в виду?

Его взгляд опускается на мои губы, медленно, словно ласкает их.

– Он не хочет глубины, Джулиет, она не нужна ему. Не всем это нужно. Есть люди, которые скользят по поверхности всю свою жизнь. Но ты не из их числа. Поэтому ты пишешь горько-сладкую композицию, наполненную кучей смыслов, а он выдает только одно слово – грустная, и Донна сказала бы то же самое. Это не значит, что они правы, и поэтому ты должна прекратить их слу- шать.

– Я им многим обязана. Я не могу просто взять и… не слушать.

– Какие-то их действия пошли тебе на пользу. Но это не значит, что так будет всегда. Ты не можешь позволить им держать тебя в заложниках.

– В заложниках? – повторяю я со смущением и раздражением одновременно. – Разве я выгляжу как заложник?

Он подходит так близко, что я ощущаю тепло его кожи, чувствую запах шампуня и легкий аромат солнцезащитного крема.

– Ты выглядишь как нечто редкое и дикое, – шепчет он, убирая прядь волос с моей щеки. У меня перехватывает дыхание от прикосновения его пальцев к коже. – Что-то, что они заперли в клетке. И я думаю, ты почувствовала такое облегчение, найдя безопасное место, что даже не поняла, где на самом деле оказалась. Я подумал, что смогу спасти тебя, если приеду этим летом, но даже если кто-то открывает клетку, у тебя самой должно быть желание улететь, Джулс.

Он сглатывает и отходит от меня, опустив глаза, словно сказал слишком много.

И я почти уверена, что так и есть.

Я просыпаюсь в своей постели. Прошлой ночью, когда все случилось, я не стала задерживаться, и Люк не сказал ни слова, когда я тихонько уходила. Естественно, ему, как никому другому, известно, чего от меня ожидать, но когда я вхожу на кухню, то замечаю что-то в его взгляде, чего раньше там не было.

Во мне тоже будто что-то изменилось. Я знаю, что такого не должно быть – я не могу допустить, чтобы что-то изменилось, – но я снова ощущаю себя живой, будто меня окунули в ледяную воду, а затем вынесли на солнце. Кровь, которая вяло текла по венам несколько недель назад, сейчас словно ускорилась, помолодела, взбодрилась и преисполнилась неоправданной надеждой.

Донна улыбается мне из-за стола и машет рукой, приглашая поесть с ними блинчиков.

– Ты обретаешь здоровый вид, – замечает она. – Рада видеть румянец на твоих щечках.

Лицо у меня горит, и я изо всех сил стараюсь не смотреть на Люка.

– Я только что рассказывала о близнецах, которые приедут сразу после церемонии открытия. – Она кладет мне на тарелку три блинчика, а потом протягивает папку. – Им столько же лет, сколько было тебе, когда ты приехала к нам.

Я открываю папку, хмурясь при виде фотографии.

– Они выглядят совсем маленькими. Ты уверена, что им по пятнадцать?

Ее улыбка становится печальной.

– Милая, пятнадцать – это и правда мало. Ты выглядела так же, когда появилась у меня на пороге, я точно тебе говорю.

Я приподнимаю бровь в немом несогласии. Мысленно в пятнадцать я ощущала себя взрослой, может быть, из-за испытаний, выпавших на мою долю. Я никак не могла быть такой маленькой и неуверенной, как эти дети на фотографиях.

– Ты мне не веришь, – печально говорит Донна. Она выходит из кухни, а мы с Люком обмениваемся взглядами.

Я беспокоюсь, что обидела ее. Я беспокоюсь, что наш с Люком секс нарушил равновесие, и нам – в очередной раз – суждено разрушить остатки Алленов до основания.

Но она возвращается с другим снимком.

– Дэнни сфотографировал тебя в тот вечер, когда вы познакомились. – На ее лице мелькает улыбка, но голос срывается. Она никогда не перестанет грустить о нем. Она уйдет с этой грустью. И это полностью моя вина.

На этой фотографии я на сцене во время фестиваля округа, где он впервые меня увидел. Я стою с двумя девочками после выступления, на котором мы без аккомпанемента исполнили одну из песен Тейлор Свифт. Я самая маленькая из нас троих, улыбаюсь, как маленький ребенок, щечки – румяные, глаза широко распахнутые. При всем гребаном желании меня точно нельзя было назвать взрослой.

Джастин винил меня в том, что произошло. Он сказал, что это я его соблазнила; что, если бы я не хотела этого, я бы не разгуливала по дому в пижаме; не выходила бы из душа, завернутая в полотенце. Не одевалась бы развратно на вечеринки и не делала бы яркий макияж. И не важно, что я говорила вслух, он меня убедил. Какая-то часть меня все это время думала, что я, должно быть, была такой грубой и распущенной, какими не были другие девочки моего возраста.