Лето, когда мы пропали полностью

Грейди и Дэнни пытаются развести огонь, пока Либби разгружает холодильники и проверяет свои списки. Она приготовила курицу, пироги и закуски. Подозреваю, она пытается доказать, какой хорошей женой будет для молодого пастора, а я едва сдерживаю возмущение ее воодушевлением, когда жизнь Люка висит на волоске.

– О нет! – кричит Либби, доставая пакет из холодильника. – Здесь нет курицы.

Она потратила все гребаное утро на эту курицу. Дэнни спрашивает, может ли она быть в другом холодильнике, но Либби прижимает руку к лицу и качает головой.

– Нет, это единственный холодильник, который я привезла. Отстой. Я перекладывала продукты, чтобы пирог не опрокинулся, и, должно быть, оставила ее на столе. Какая трата времени.

– Либби, – вразумляет Грейди, будто разговаривает с ребенком, – я уверен, мы обойдемся.

– Я потратила на ее приготовление все утро, – говорит она. – Реально, все утро. А еще всю ночь держала ее в пахте[13]. Она наверняка получилась очень вкусной.

– Бог, должно быть, очень милостив к нам, – ворчит Грейди, – если это самое худшее из происшествий в эту поездку.

Либби склоняет голову от стыда, а я закипаю. Грейди превращает ее во что-то ничтожное, в тень самой себя, и это очень отзывается во мне, потому что я делаю то же самое с собой. Постоянно закрываю глаза на собственные желания. Так часто отрицаю свои чувства, что скоро перестану вообще что-либо чувствовать.

– Разве грустить можно только из-за трагедии, Грейди? – спрашиваю я. – Вся ее работа пропала даром. Ей есть из-за чего расстраиваться.

Он плотно сжимает губы.

– Я просто стараюсь смотреть на вещи в глобальном смысле.

Я закатываю глаза.

– Отлично, тогда давайте все вспомним этот момент в следующий раз, когда ты решишь на что-то пожаловаться.

Его глаза сужаются. Если я когда-то и сомневалась, то теперь точно нет: Грейди ненавидит меня. Ненавидит гораздо больше, чем я того заслуживаю.

Мы жарим хот-доги, а потом парни гоняют футбольный мяч, пока девчонки наблюдают. Они ведут себя, будто сегодня какой-то праздник, а между тем завтра мы можем вернуться без Люка. Дэнни же думает только о себе.

– Это так глупо, – говорит он, присаживаясь рядом со мной. – Они ведут себя так, будто он великий Лэйрд Хэмилтон[14]. Я бы тоже мог сказать, что собираюсь покорить Маверикс. Любой мог бы. Это не значит, что нужно начинать праздновать, как будто это уже произошло.

Мне тоже тошно от веселья, но не поэтому. Из-за сегодняшней вечеринки Люку будет труднее отказаться от участия, а какая-то часть меня все еще надеется, что он это сделает. А еще у меня такое чувство, будто Дэнни хочет, чтобы Люк потерпел неудачу, и меня это бесит.

– Он отлично катается.

– Конечно, – отвечает Дэнни, закатывая глаза. – Он все лето провел на сёрфе. Наверное, это здорово.

У меня сами собой сжимаются кулаки. Я хочу отметить, сколько летних месяцев он провел на сёрфе. Что работа, которой он был занят с отцом, не мешала ему стать потрясающим сёрфером и не удерживала его каждое утро в постели, когда Люк вставал до восхода солнца, чтобы потренироваться. Но я думаю, проблема не в том, что Люк занимается чем-то, чего Дэнни не может, а в том, что Дэнни чувствует, как меняется моя привязанность, будто я на аттракционе, где наклоняется пол, и не важно, как сильно я стараюсь удержаться на ногах, я неумолимо сползаю к одной стороне – к Люку. А Дэнни пытается притянуть меня обратно.

На следующее утро меня будит звук расстегивающихся палаток. На улице все еще темно, но никто из нас больше не может спать.

Когда я выползаю из палатки, Бэк и Калеб уже разводят костер, а Харрисон тащит решетку и чайник, чтобы приготовить кофе. Люк расхаживает взад-вперед, поглядывая за риф, – он ждет, когда будет достаточно света, чтобы разглядеть волны.

Я подхожу к нему.

– Ты готов?

Он поворачивается ко мне, лунный свет подчеркивает идеальный профиль.

– Как никогда.

– Я не об этом, – шепчу я. Я не хочу поколебать его уверенность, но очень хочу, чтобы он понял, что имеет полное право отказаться. – Ты не обязан этого делать. Никто из ребят не осмелился бы ступить в эту воду, поэтому они и слова не скажут, если ты решишь, что сейчас не время.

Он долго меня разглядывает.

– Ты хочешь, чтобы я этого не делал?

Нет. Конечно, черт возьми, я не хочу, чтобы ты это делал.

Но в его вопросе звучит нечто большее. Будто он говорит: «Прояви себя, Джулиет. Признай, что волнуешься обо мне так, как не должна волноваться».

А это именно то, чего я не могу сделать, даже если это правда. Даже если я собиралась из-за этого порвать с Дэнни уже много месяцев.

– Я просто хочу, чтобы ты знал, что не обязан. Только тебе решать, готов ты или нет.

Он отворачивается и снова устремляет взгляд на океан.

– Тогда я решил. Возвращайся к своему парню.

Я сомневаюсь, потом сдаюсь и возвращаюсь в палатку, размышляя, не проведу ли остаток жизни, сожалея о том, что не сказала ему правду.