Лето, когда мы пропали полностью

Он бросает полотенце на столешницу и наклоняется ко мне так, чтобы никто точно не услышал его слов. Он как обогреватель – я ощущаю исходящее от него тепло, даже когда он меня не касается.

– На моих простынях твой запах, – шепчет он мне на ухо, прикасаясь пальцами к шее, когда убирает волосы, – а на моей заднице следы от твоих ногтей. Я мог бы прямо сейчас увести тебя в комнату и за считаные секунды заставить умолять меня трахнуть тебя. Даже не приложив ни единого усилия. Так что объясни конкретно, что неправильного о нас могут подумать.

Я дрожу от его близости, по рукам бегут мурашки, а внутри все сжимается.

Он выходит из кухни, не дожидаясь ответа. Я так устала отталкивать его, так устала от попыток заставить его ненавидеть меня, но видит Бог – сегодня это самое важное.

Придя в свою комнату, чтобы переодеться, я запираю дверь, потому что Люк прав – я ни разу не сказала ему нет, даже когда была в отношениях с другим, и семь лет спустя по-прежнему не могу это сделать.

Мне нельзя доверять. Это давно нужно было понять…

К полудню солнце светит ослепляюще ярко, нет ни малейшего ветерка, который бы принес прохладу. Персонал, привлеченный для обслуживания приема, старается как можно больше времени проводить на кухне, а ребята, отвечающие за аудиовизуальное сопровождение, обливаются потом, закрепляя скотчем провода во дворе.

Я выхожу из своей комнаты прямо перед церемонией в бежевом платье-футляре от Дриса Ван Нотена[15]и туфлях на каблуках в тон. Это самый чопорный и консервативный комплект из всех, которые у меня есть, но взгляд Люка по-прежнему прикован ко мне, как будто на мне вообще ничего нет.

Члены правления прибывают и проходят внутрь, чтобы скрыться от жары, и постепенно места начинают заполняться. Когда наконец наступает время нам выйти и занять зарезервированные передние ряды, я выхожу вслед за всеми… и встаю как вкопанная.

Какого черта здесь делает репортер из «Нью-Йорк таймс»? Такое мероприятие наверняка заслужит не более пары строк в ее статье – она, должно быть, здесь по другой причине.

Неужели она надеется, что кто-то раско- лется?

Сегодня здесь собрались люди, которые знали Дэнни лучше всех. Многие из них были с ним, когда его не стало, и она наверняка рассчитывает, что кто-то из них что-нибудь об этом расскажет, что они снимут еще один слой с тайны того, что с ним произошло на самом деле.

В те выходные под одной крышей собралось тридцать человек. Тридцать человек выпивали, болтали и вели разговоры с Дэнни, о содержании которых я не имею ни малейшего понятия. Тридцать человек, которые могли услышать мои последние с ним мгновения и держать их при себе все это время; у которых могли быть подозрения насчет меня и Люка. Кто знает, не захочет ли кто-то из них этим поделиться.

Люк сидит на одном конце первого ряда, поэтому я направляюсь на другой – к Либби, а он за мной наблюдает. В его взгляде есть что-то теплое, несмотря на всю боль, которую я ему причинила. Словно он знает, что я бы отдала все на свете, лишь бы сидеть рядом с ним во время этой церемонии. Что я бы все отдала, чтобы мы могли держаться за руки, как Грейди с Либби, и чтобы никого это не смущало.

Либби улыбается мне, когда я присаживаюсь.

– Как дела, милая?

Я выдавливаю улыбку.

– Прекрасно. Вы, ребята, проделали отличную работу.

– Это вы проделали отличную работу. Только благодаря вашим деньгам и славе все получилось.

Я качаю головой, отказываясь признать в этом свою заслугу. Это не была благотворительность. Это было покаяние.

Грейди произносит молитву, и за ним к микрофону выходит Донна. На ярком солнце она выглядит очень маленькой и изможденной. В ее глазах уже стоят слезы, хотя она не произнесла ни слова.

– Как раз перед нашим отъездом в Никарагуа, – начинает она, но ее голос становится хриплым, и ей приходится остановиться, чтобы прочистить горло. – Как раз перед нашим отъездом в Никарагуа, когда Дэнни было пять, мы остановились, чтобы купить фастфуд. Он закатил истерику, потому что я не разрешила ему заказать газировку.

Я улыбаюсь. Большинство детских истерик в закусочных происходят именно из-за газировки.

– У входа в ресторан топтался мужчина и просил о помощи. Дэнни захотел, чтобы мы отдали ему всю еду, что мы и сделали. – Она снова замолкает, ее руки так сильно сжимают трибуну, что почти побелели. – Позже у нас заурчали животы, и его отец сказал, что Дэнни должен усвоить этот урок. А Дэнни сказал… Дэнни сказал: «Я могу ошибаться, но это не значит, что я не смогу в будущем поступать правильно». – Донна смахивает слезы. – Так вот, когда вы будете вспоминать о моем сыне, когда будете думать об этом доме, просто знайте, что вы тоже можете ошибаться, но до тех пор, пока в вашем сердце есть хоть капелька любви, еще не слишком поздно. – Она улыбается мне. – Вот для чего этот дом. Для всех детей, которые считают, что они плохие и их нельзя любить. Чтобы они смогли найти то хорошее, что заложено в них изначально.