Каменев слушал показания всех очень внимательно, его продолжало лихорадить, и ему очень хотелось курить. Оглядывая зал суда, подсудимых, Каменев думал, что все происходящее правильно, они виновны в смерти Кирова.
Выступление Анишева его очень сильно удивило. Все, что тот говорил, вызывало у Каменева изумление. «Первый раз это слышу, – думал Каменев. – Неужели это правда? Анишев… Кто это? Он хотел, чтобы я и Зиновьев были у руководства партии? Впервые его вижу и слышу. Они занимались травлей Кирова. Он говорит, что вся наша деятельность должна была повлечь за собой террористический акт. К сожалению, она к этому и привела».
На допрос был вызван Горшенин. Каменев продолжал внимательно слушать, комментируя про себя все его слова:
«Что говорит Горшенин? Какая тактика? Не было ее, я искренне выступал на 17 съезде. Никакими сведениями он меня не снабжал. Все это вздор»[448].
И тут Горшенин заявил, что его удивляет позиция, занятая на следствии Каменевым, который в течение всего времени, по его словам, являлся активным членом центра организации.
– Мне совершенно точно известно, что до 1932 года на квартире Каменева происходили совещания членов центра, происходили встречи членов центра с Каменевым – и довольно часто… А в 1933–1934 годах Каменев только из-за осторожности ни с кем не встречался.
Но вот на допрос вызвали Зиновьева. Слушая и разглядывая его, Каменев думал: «Как ты жалок, Гриша… Как мы все мучительно беспомощны. Никто не может найти ни одного слова, ни одного звука в свое оправдание. Интересно, он скажет, какую литературу читал последние годы? Что он предлагал мне на даче? Про планы Троцкого? Не сказал… А должен был сказать. Какую чушь ты несешь, Григорий… Как же была права Татьяна. Таня, как ты была права».
Вместе с этим Каменев чувствовал стыд: «Я ведь клялся Ленину, клялся служить его заветам… а теперь что?»
Из раздумий его выдернул голос Ульриха:
– Подсудимый Каменев, что Вы можете сказать по предъявленному Вам обвинению?[449]
Каменев встал. Его трясло, но он решил, что должен собраться с духом и сказать все, что его съедало изнутри. «Я скажу все, что думаю и чувствую, мне нужно выговориться, а там будь что будет», – размышлял Каменев.
И севшим, но вполне уверенным голосом он начал:
– Я не хотел бы занимать суд длинными декларациями, для которых теперь не время и не место. Я поэтому начну с заявления, что я целиком и полностью, до последней формулировки присоединяюсь к тому анализу деятельности контрреволюционной группы, к которой я принадлежу. На одной стадии я принимал обширное участие, на другой стадии – менее обширное, последние два года – очень слабое участие. Я не хочу ослабить свою вину. Да, я не знал о том, что был «Московский центр». Но что же из того? Ведь он был, – это доказано. Дожив до 50 и больше лет, пережив три революции, 8-й раз сидя в заключении, я умудрился ослепнуть до того, что не видел этого политического центра, которому я сам активно содействовал и действием, и бездействием… Я не знал о связи между Москвой и Ленинградом. Но я должен был знать!.. Нас считали дипломатами, которые служили целый ряд лет проводниками рабочего класса, но дураками нас как будто еще никто не считал, а выходит, мы больше десяти лет служили контрреволюции. Это значит заменить одиночку только сумасшедшим домом от слабоумия… Я никогда не ставил ставку на боевую борьбу. Я всегда жил тем, что окажется такое положение, когда ЦК вынужден будет договариваться с нами, в 1932 году я понял, что у нас нет никаких шансов, нет никаких условий. Я поставил свою личную ставку на другое – на путь врастания в партию. Я здесь совершил величайшую ошибку, потому что преступления вытекают из моего прошлого с 1925 по 1932 год…
Далее Каменев выражал восхищение, и это без преувеличения, политикой индустриализации и коллективизации, называя их «величайшими процессами», которые осуществились под руководством Сталина. Он говорил о том, что действительно в 1932 году отошел от оппозиции, «когда я увидел, что политической идеи нет, что люди не знают, чего хотят». И он был в этом искренним.
И тут вдруг Каменев перешел к Зиновьеву:
– Я с трепетом слушал речь Зиновьева. Я ждал, вынудит ли он меня своим поведением или нет, но он меня все-таки вынудил. Я должен сказать…
Каменев повернулся к Зиновьеву:
– Зачем же Вы, Зиновьев, раз Вы действительно все подводите до конца, зачем Вы не сказали, чем Вы упивались, какой литературой упивались в самые последние дни наших свиданий? Почему Вы не сказали, как Вы воспринимали и как Вы оценивали, какой вывод политический делали из того, что Вас вывели из «Большевика»? Ведь это имело значение для характеристики Ваших настроений уже в самые последние моменты… в августе – ноябре 1934?
Каменев припомнил ему, как вывод Зиновьева из журнала «Большевик» тот оценивал как личную диктатуру Сталина и его личный произвол. Как Зиновьев получил доступ к троцкистской литературе и с упоением рассказывал об антипартийных планах Троцкого.
За эти слова Зиновьев оправдается в своем последнем слове:
