– Я делился своей точкой зрения, – говорил Зиновьев о своих рассуждениях о планах Троцкого, – наши разговоры носили характер почти размышления вслух[450].
В итоге допроса Каменев жестко сказал:
– Я говорил 17 съезду о том, что хочу сбросить ослиную шкуру. Это были вы – ленинградцы, соглашение с которыми было действительно самым проклятым днем в моей жизни, и которое я потом тянул по малодушию и по инерции. На мне лежит проклятье не только трупа товарища Кирова, но и того, что эти товарищи, – Каменев указал на всех подсудимых, – здесь сидят.
Каменев устал, поэтому решил закончить свою речь. Все, что думал, он сказал.
Далее были бесконечные допросы. Плавно 15 января перетекло в 16-е.
Наконец Ульрих предложил приступить к последним словам подсудимых:
– У меня есть такая просьба: не прибегать к тем уже изложенным словам и предложениям, чтобы не затягивать судебное заседание. Последнее слово будем слушать в том же порядке, как и допрос.
Каменев с последним словом выступал после Зиновьева. Ему дали на это 10 минут[451]:
– Товарищи, никакая речь сейчас, конечно, не изменит ничего в прошлом, и, я полагаю, никакая речь не может ничего изменить и для будущего. Но я бы хотел когда-нибудь, в последний час, иметь право не иметь тайн от партии. Мне хотелось и хочется сейчас иметь чувство, что вот все, что больше ничего нет. Весь навоз выкинут!
Каменев вновь и вновь признавал себя ответственным за то, что превратил группу людей из бывшей зиновьевской оппозиции «в жалкую прогнившую до конца грязь».
– Насколько глубоко зашло моральное разложение. И эти люди, – говорил Каменев, – считали меня своим руководителем до последнего момента. Они считали, что я их единомышленник. Я в камере имею перед собой доклад товарища Куйбышева об итогах… С одной стороны, у меня в камере лежит обвинительный акт по делу контрреволюционной группы Зиновьева и Каменева, с другой – этот отчет, которым подведен итог десятилетней работы партии. Таков первый, общий, теоретический итог, а второй практический – труп Сергея Мироновича Кирова…
Нервы Каменева были на пределе. Голос его дрожал, но он продолжал говорить:
– Когда мы, люди, которые имеют седые головы, начинали учиться и учить социализму, мы знали великое учение Маркса. Это была теоретическая подготовка. Потом пришел Ленин, и эта теоретическая подготовка воплотилась в жизнь. Потом, когда время… время сняло Ленина, его сменил Сталин, который продолжает дело…
Дальше Каменев продолжил анализировать свою деятельность за последние 10 лет. Эмоции захлестывали его. Пару раз он сорвался на слезы, говоря, что фактически стал руководителем бандитской контрреволюционной группы и бесславно закончил свой путь.
Несмотря на пафосные речи, Каменева нельзя заподозрить в неискренности. Слишком сильно ударила по нему смерть Кирова. И его убедили, что именно он виноват в ней. Сидя в камере, анализируя все материалы следствия, которыми его снабжали, он сломался психологически. Как бодро он отрицал на первых допросах свое участие в контрреволюционной организации, и как в последнем слове, душимый слезами, признавал свою вину в руководстве несуществующим «Московским центром» и гибели Кирова.
После всех высказанных последних слов суд удалился на совещание. Вернувшись, председатель огласил приговор. Он не сильно отличался от обвинительного заключения. Ульрих зачитал, что все подсудимые по данному делу полностью признали свою вину, а Военная коллегия признала их виновными в совершении преступлений, предусмотренных статьями 17, 58-8 и 58–11 Уголовного кодекса РСФСР. Каждый из них, по решению суда, был либо руководителем, либо активным участником так называемого «Московского центра». Руководствуясь постановлением ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года, Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила: Зиновьева, Гертика, Куклина, Сахова к 10 годам тюремного заключения; Шарова, Евдокимова, Бакаева, Горшенина, Царькова – к 8 годам; Федорова, Герцберга, Гессена, Тарасова, Перимова, Анишева, Файвиловича – к 6 годам; Башкирова, Браво – к 5 годам. И, наконец, Каменева Льва Борисовича, «являвшегося одним из руководящих членов “Московского центра”, но в последнее время не принимавшего в его деятельности активного участия», к тюремному заключению на 5 лет[452].
Заканчивая приговор, Ульрих огласил:
– Имущество всех осужденных, лично им принадлежащее, конфисковать. В срок отбывания наказания зачесть осужденным предварительное заключение. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.
