В письме Максиму Горькому Каменев просил, чтобы тот не усомнился в правдивости и искренности его отношения к нему, в том, что он ему говорил при встречах. Сам себя он называл «отбросом исторического процесса и революции».
«Алексей Максимович, с Вами я не фальшивил, – писал Каменев, – когда я говорил Вам о возродившемся во мне чувстве любви и уважения к Сталину и моей готовности искренно работать с ним, о том, что во мне перегорело всякое чувство обиды и раздражения, я говорил правду, говорил то, что действительно родилось во мне в последние годы – после долгой борьбы, – и говорил без всяких целей и расчетов, потому что так сложилась моя история»[458].
«Приговор свидетельствует, – продолжал он, – что партия не потеряла окончательно надежд на мое политическое оздоровление». В этом Каменев ошибался. Впереди его ждали еще два суда и то, к чему, как он писал в письме, был готов. Расстрел. Но это позже. Сейчас его жизнь продолжалась в тюрьме.
Пока Каменев пребывал в заключении, его жена продолжала всем доказывать, что ее Лева ни в чем не виноват. За это она и поплатилась. Московская партколлегия исключила ее из партии с такой формулировкой: «За потерю революционной бдительности, защиту контрреволюционера Каменева и отстаивание его невиновности и непричастности к контрреволюционной троцкистско-зиновьевской группе»[459]. У нее не только отобрали партбилет, но и попросили оставить расписку о выезде из Москвы через месяц. НКВД сообщил ей, что ее высылают из Москвы с запрещением жить в Ленинграде, на Украине и в Белоруссии[460]. Игоря, первого сына Глебовой, исключили из комсомола и института. Может быть, все бы и обошлось, но он по примеру своей матери яростно защищал Каменева. Выступив на комсомольском собрании с речью, он опроверг все обвинения в причастности Каменева к убийству Кирова. За что и поплатился[461].
Получив письмо мужа, Татьяна была шокирована его содержанием. «Он мне лгал» – единственное, что засело у нее в голове после его прочтения.
Отойдя от шока, она написала Каменеву ответ, полный отчаяния и разочарования[462]. Все, что случилось на процессе, все, что он написал ей в письме, она расценила как предательство. Она искренне верила, что Каменев давно вне оппозиции, давно не с Зиновьевым.
«Лева! Не такого письма ждала я от тебя, изнемогая бессонными ночами от стыда и отчаянья, – писала Глебова. – При той высокой оценке, какую ты сам же даешь моей партийной честности, я имела право рассчитывать, прежде всего, на разъяснение того, как случилось, что ты ОПЯТЬ ОКАЗАЛСЯ В РЯДАХ ЗИНОВЬЕВЦЕВ… Ведь я была уверена, что твой арест вызван надеждами, которые николаевская шайка возлагала на вас с Зиновьевым в своих грязных и преступных планах… А я-то верила тебе! Ручалась за твою искренность и честность своей партийной честью и жизнью – и кому? – партколлегии, тов. Ягоде, – самому Сталину!! Значит, я обманула всех? Ты снова предал партию? Предал также и меня – твоего верного друга и товарища?»
Обвиняя Каменева в мягкотелости, Глебова выражала недоумение его высказываниями в письме: «Ты с глубочайшим отвращением пишешь о “помойном ведре зиновьевской группы”. Но разве для тебя это НОВОСТЬ? И разве партия не давала контрреволюционной деятельности вашей группы гораздо более резкой характеристики, с которой ты не раз всенародно соглашался?»
При этом Татьяна из письма Каменева не поняла, в чем заключается его преступление: «Что же такое ты скрыл от партии, скрыл от меня? Ответа на это в твоем письме нет. Ответ на это дал суд – пятилетним тюремным заключением. Так карает советская власть только тяжких преступников».
Особенно Татьяне было обидно, что в письме он пишет только о себе, передает приветы детям. А что будет теперь с ними и с ней? Говоря о своем исключении из партии, она негодовала, закидывала его вопросами: «Ты способен хоть минуту подумать о моем горе? Ни слова тревоги, боли за наше самочувствие! А знаешь, что Игоря тоже исключили? А подумал ли ты, что пережил Волик? Ну, что ж, Лева, не довольно с тебя? Говорит все это что-нибудь твоему уму и сердцу?»
Она была очень обижена на него и, заканчивая письмо, написала, что не сможет ему простить его лжи: «Никаких театральных “прощай” и “до свидания” я говорить тебе не собираюсь. Но, так как никто кроме меня о тебе не позаботится, я сделаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить тебе возможность полезной и планомерной работы, хотя бы пока над Пушкиным и Колоколом»[463]. Глебова не сомневалась: Каменев сам виноват, что оказался в таком положении.
