Она понимала, что ей надо как-то дальше жить и растить детей, а значит, в первую очередь следует попытаться восстановиться в партии. Но возможно ли это? Она решила попробовать. 21 января 1935 года Глебова написала письмо председателю Комиссии партийного контроля Кагановичу с просьбой оставить ее в партии.
«Я не выполнила своего партийного долга в борьбе с контрреволюционными настроениями и деятельностью Каменева, – так Глебова начала свое письмо. – Отсутствие правильного политического чутья и личная ослепленность помешали мне увидеть скрытое контрреволюционное лицо Каменева, выявившееся на процессе… Прошу принять во внимание мою незапятнанную работу до сих пор. У меня и в мыслях нет ссылаться на какие-нибудь мои заслуги, они скромны. Но я только хотела бы обратить Ваше внимание, что у меня нет никаких взысканий ни по советской, ни по партийной работе… Я очень прошу Комиссию партийного контроля и Вас, Лазарь Моисеевич, учесть мою честную политическую работу и дать мне возможность продолжать ее, чтобы доказать мою преданность партии на деле»[464].
Для усиления она приложила свое письмо Каменеву. При этом она сознавала, что вряд ли ей пойдут навстречу. Она упорно защищала Каменева, уверяла, что он не виновен, уверяла в этом самого Сталина, а теперь получается, что она все это время всех обманывала, вводила в заблуждение.
23 января 1935 года Татьяна Ивановна написала письмо Сталину. Она понимала, что прошло время заступаться за Каменева. Все это послужило только ей во вред. Пора подумать о себе, о средствах на жизнь.
«Слов нет сказать, как стыдно и больно, что Вы могли подумать, что я умышленно обманывала Вас, ручаясь за политическую чистоту Каменева. Я переоценила свою бдительность, свое политическое чутье и не сумела разобраться, когда он снова начал обманывать партию. Он обманул и меня»[465].
При этом Глебова честно писала, что не знает, в чем конкретно заключается преступление Каменева, но его письмо подтверждает, что «какая-то грязь была на его совести». Она признавала, что исключение из партии и ее выселение из Москвы «совершенно заслуженны». При этом просила оставить ее в партии: «Умоляю Вас, Иосиф Виссарионович, об оставлении меня в партии – ради всей моей чистой и незапятнанной работы в партии до сих пор… Независимо от того, останусь ли я в рядах партии или буду вне ее, – вся моя жизнь до последней капли крови принадлежит партии и Вам»[466].
Сталин письмо прочитал и даже переслал членам Политбюро для ознакомления. Но на этом все.
В это время Каменев, сидя в камере, все никак не мог успокоиться. Он все думал, думал, накручивал себя, заставляя мимолетные встречи с партийцами превращаться в контрреволюционные заговоры. Он пытался вспомнить всех, с кем встречался, и все, о чем они говорили. Все это уже походило на бред.
«Шацкий и Ломинадзе. Я встречался с ними в 1932 году. Тогда они были настроены резко враждебно по отношению к партийной линии и к руководству вообще. Я тогда еще понял, что им доверять нельзя… Кто еще? Ваганьян не менее двух раз приставал ко мне с указанием на недопустимость пассивного поведения бывших оппозиционных групп и лично моего. Помню, как он намекал, что мое отрицательное отношение будет расцениваться как трусость. Теперь мне кажется, что оба предложения в своей основе имели единый организационный план. Может, это все мои догадки, а может, это поможет правительству распутать все нити и узлы подполья. Надо рассказать об этом. Но не подумает ли Сталин, что я хочу снять с себя хотя бы малейшую ответственность за произошедшее?
Кто еще представлял опасность? Шляпников. И Медведев, конечно. Это несомненные враги, не очень даже стремящиеся прикрыть свою враждебность.
До отъезда в Минусинск я несколько раз виделся с Томским по деловым поводам. Хоть мы и не говорили о политике, было понятно, что он никак не пересмотрел свое враждебное отношение к партийному руководству. Помню такую его фразу: “Мы дали себя провести Сталину. Теперь он победил надолго и будет долго нас мучить”.
Рыков. Его я видел последний раз еще до его снятия. Из фраз его помню только одну – “Я и Томский думаем одинаково”. А вот Бухарина он не понимал: “Он занимается какой-то эквилибристикой и, кажется, надеется провести Сталина”.
