А что же на самом деле Бухарин? Он считал несправедливостью и случайностью его отстранение от участия в руководстве партии. Несомненно, он хочет заслужить доверие, хочет вернуться к руководящей роли.
Преображенский. Его я встретил только на 17 съезде. Только он на меня произвел впечатление, что он действительно пересмотрел свои взгляды и помирился с партией.
Сафаров. Очень опасный человек. И в первую очередь из-за своего неустойчивого характера и постоянной готовности делать самые острые выводы из любого положения.
Ротштейн. В 1932 году в доме отдыха ОГИЗа, помню, он говорил, что ничего не понимает в политике партии, что она ведет к обеднению страны. А в 1934 году он уже с полным восторгом говорил о том, что написал письмо Сталину, и благодаря ему он имеет возможность целиком отдаваться своей работе»[467].
Всеми своими мыслями и воспоминаниями Каменев решил поделиться с Аграновым. Зачем? Наверное, у самого Каменева даже не было ответа на этот вопрос. В его голове застряла мысль, что «для дела компартии опасны не только прямые враждебные настроения и группы, но и люди, которые хранят про себя свое отрицательное отношение к политике партии».
19 января 1935 года он написал Агранову: «Я хочу рассказать все, что я знаю или о чем хотя бы подозреваю, о людях, с которыми мне приходилось встречаться или о которых я слышал». 23 января Агранов отправил протокол допроса Каменева Ежову и Сталину[468].
В то время как у Каменева продолжались метания, Сталин понимал, что его план «свалить» всю ответственность за смерть Кирова на оппозицию провалился. Это можно четко увидеть в закрытом письме, написанном Сталиным 17 января 1935 года. Он назвал его «Уроки событий, связанных со злодейским убийством тов. Кирова». Сталин направил его всем членам Политбюро с предложением: «Хорошо было бы сегодня же обсудить это дело и принять решение»[469].
В этом письме Сталин сообщал, что «злодейское убийство совершено ленинградской группой зиновьевцев, именовавшей себя “Ленинградским центром”, идейным и политическим руководителем “Ленинградского центра” был “Московский центр”». Однако стоит обратить внимание на то, как в этом письме написано о связи так называемого «Московского центра» с убийством Кирова. Забавно видеть в столь важном документе, да еще и после завершившегося суда, такие слова, как «по-видимому», «наверное».
Итак, в письме Сталин указал, что «Московский центр» «не знал, по-видимому, о подготовлявшемся убийстве товарища Кирова, но, наверное, знал о террористических настроениях “Ленинградского центра” и разжигал эти настроения»[470]. При этом, подводя итоги, он все же указал, что «зиновьевская антипартийная группа является единственной в истории нашей партии группой, которая в своей практике… сочла возможным прибегнуть к террору, как к методу борьбы против партии и ее руководства»[471].
С тем, что процесс провален, согласились и Агранов, и Ежов. 23 января 1935 года Ежов направил Сталину записку с материалами для доклада на совещании руководящего состава НКВД. В ней он отдельное внимание уделяет делу об убийстве Кирова и указывает «причину неудач» – «следствие люди вести не умеют». Отсутствие нужного результата Ежов объясняет низкой квалификацией следователей: они «в разговоре с оппозиционерами терялись, так как многие не знают не только оппозиционной борьбы зиновьевцев, но и истории партии вообще». Кроме того, Ежов ругал общий для всех допрашиваемых стандарт вопросов. «Получается это потому, что следователи друг у друга списывают вопросы и часто требуют аналогичных ответов от допрашиваемого». Из-за этого, по мнению Ежова, стирается индивидуальная грань допроса, а протоколы все «слишком приглажены и подстрижены».
Получается, что после ареста все подсудимые начали «каяться» в своей деятельности и «политически оплевывать свое прошлое». Ежов утверждал, что это не так. По его мнению, многие, наоборот, «выпятили свое контрреволюционное лицо и сущность». При этом он не предлагал записывать прямые их ругательства в адрес партии, но хотя бы оттенить эту особенность в протоколах, чтобы «было видно более точно лицо врага»[472].
3 февраля 1935 года в НКВД проходило оперативное совещание. На нем Яков Агранов признался, что доказать, будто «Московский центр» знал о подготовке террористического акта против Кирова, не удалось[473].
