Лина сидела на полу, в самом дальнем углу, вжавшись спиной в стену. Стена была холодной и вибрировала. Этот низкий, постоянный гул, который раньше почти не замечался, теперь ощущался каждой клеткой, как пульс огромного, больного зверя. Она взяла обломок пластиковой карты и методично, с хирургической точностью, вычищала грязь из-под ногтей. Движение за движением. Сосредоточенное, злое, почти медитативное. В этом ритуале был порядок, которого больше не осталось нигде.
На противоположном конце отсека, у единственной работающей консоли, горбился Марк. Его фигура почти сливалась с машиной, и только тусклый, мертвенный свет экрана выхватывал из темноты восковую бледность его лица. Он не смотрел в её сторону. Но Лина чувствовала его взгляд на себе. Не взгляд человека. Взгляд оптики. Сетку прицела, ищущую уязвимое место. Десять метров палубной плитки между ними. Световой год ненависти.
Остальные выжившие, как намагниченная стружка, распределились по периметру, инстинктивно избегая силовых линий, протянувшихся между двумя полюсами. Каждый нашёл себе угол. Каждый обрёл своё ничтожество. И каждый был готов за него умереть.
Алекс поднялся. Движение было резким, полным той энергии, которая теперь казалась не просто фальшивой — она была кощунственной. Он хлопнул в ладоши, и звук получился сухим и жалким, как треск ломающейся кости. — Ну что, команда! Перезагрузились? Отличный стресс-тест, а? Кассиан бросил нам вызов, и мы…
Ни одна голова не повернулась. Воздух даже не дрогнул. Голос Алекса, не найдя точки опоры, повис на секунду и сдох. Улыбка, приклеенная к его лицу, начала медленно оплывать, как воск. Он постоял так ещё мгновение, растерянный, жалкий, как ребёнок, чей тщательно упакованный подарок швырнули в грязь, не развернув. И тихо сел.
Первым увидел Джейк. Бывший биржевой клерк, чьи нервы истлели ещё на второй день, превратив его в ходячий сейсмограф страха. Он ткнул дрожащим пальцем в проход, ведущий к шлюзам. — Смотрите…
Проход, всегда бывший просто тёмным прямоугольником в стене, менялся. Он сужался. Но это не было похоже на работу гермодвери — не было ни визга сервоприводов, ни шипения гидравлики. Ничего. Две противоположные стены коридора просто двигались навстречу друг другу. Плавно. Беззвучно. Словно края живой раны, медленно затягивающейся на их глазах. Это было движение плоти, а не механизма.
Джейк вскочил. Его глаза, полные слезящейся паники, метнулись к Марку. — Это ты! Опять в своих системах ковыряешься, крыса? Решил нас тут замуровать?! — Отвали, — голос Марка был глухим и пустым. Он даже не поднял головы от экрана. — Я ничего не трогал. — Да кто тебе теперь поверит! — взвизгнул Джейк, но его истерика захлебнулась в новой перемене.
Изменился сам воздух. Запах — привычная смесь металла, перегретой изоляции и чего-то, что мозг помечал как «гроза», — неуловимо сдвинулся. Появился новый оттенок. Тошнотворно-сладкий. Густой. Будто где-то за стеной медленно, тоннами, гнили перезрелые фрукты, и этот приторный аромат тлена просачивался сквозь сталь.
И свет. Осветительные панели, всегда пульсировавшие ровным, как кардиограмма спящего, ритмом, вдруг сорвались в аритмию. Они начали мигать — рвано, судорожно, то вспыхивая добела, выжигая сетчатку, то почти угасая, погружая отсек в багровый полумрак. Станция задыхалась. И её агония была видимой.
Ева сидела в своём углу, обхватив колени руками. Лицо скрыто в тени, плечи дрожат. Безупречная маска паники. Но за ней, в холодном, стерильном пространстве её сознания, шёл бесстрастный анализ. Она не регистрировала страх Джейка или ненависть Лины. Она регистрировала систему. Другие списывали это на Кассиана, на Марка, друг на друга. Но Ева знала стиль своего врага. Его жестокость была осмысленной. Его пытки были искусством, частью «повествовательной дуги». А это… это был хаос. Это была опухоль, растущая вне сценария.
Она отфильтровала крики и гул. И услышала. Из-за решётки вентиляции над её головой доносился новый звук. Тихий. Влажный. Ритмичный. Не скрежет, не гудение. Щелчок. Словно кто-то очень большой, с огромным количеством суставов, медленно, с наслаждением, разминал их где-то там, в темноте, за стеной. Щёлк. Пауза. Щёлк.
Она подняла голову. Её испуганные глаза — глаза жертвы, глаза актрисы — встретились с безразличным, пустым объективом камеры в углу. Она надеялась, что Кассиан тоже это видит. И что ему тоже, чёрт возьми, не по себе.