Гружённый недетской ношей проблем, он побрёл домой, потому что подходило время ужина, и родительница уже истошно кричала в распахнутое окно: «Лёва, домой! Я сказала – домой!» Крики эти в их дворе были обычным делом.
Каждый вечер, едва опускались на землю сумерки, окна невообразимого замка с дребезжанием отворялись, и десятки материнских глоток истошным криком загоняли своих чад домой. Они спешили собрать своих птенцов в скворечни до темноты, свято веря, что, если ребёнок будет гулять под звёздным небом, из него вырастет форменный уголовник.
Отец, как обычно, стоял у зеркала с недовольным видом, мать в приспущенных чулках бегала по комнате, извлекая из закоулков свои шпильки.
– Почему сразу не идёшь? Сколько можно звать? Вот хлеб, колбаса, мы с папой опаздываем в кино. Поешь и ложись спать, мы сами закроем дверь.
Через пять минут со скрежетом повернулся ключ. Лёва успел подмести с тарелки еду и, прижавшись лбом к оконному стеклу, смотрел, как в пугающей темноте огрызался на вопли матери бесстрашный Витька.
Сегодня ему не хотелось даже пересчитывать своё богатство, он снял штанишки, лёг на постель и вдруг вспомнил, что хотел поговорить с Богом.
Он не знал, как надо молиться, бабушка Роза толком не объяснила, как это надо делать, поэтому молитва казалась чем-то непонятным. Лучше просто поговорить: о чём-то попросить это невидимое и всемогущее существо, которое люди к месту и не к месту поминают по десять раз на день. Хорошо. Он поговорит. Но трудно разговаривать с тем, кого не видишь, надо видеть того, с кем разговариваешь, а взрослые твердят, что Бога нельзя увидеть.
Лёвушка закрыл глаза и тихонечко стал повторять: «Приди. Приди. Приди». Он просил долго, пока какие-то звёздочки не вспыхнули в крепко сжатых глазах, а потом он внезапно увидел лицо ребе и едва не вскрикнул от неожиданности. Правда, ребе был чуточку постарше и борода у него намного больше, и вообще он был похож на священника из храма с крестами, только тот, что пришёл сейчас, строго смотрел на него и молчал. Страх не позволял мальчику открыть глаза, он боялся, что ребе или тот, кто похож на священника, вдруг окажется в комнате, а она ведь заперта снаружи, и до прихода родителей невозможно будет выйти, а они, конечно, рассердятся, что в их доме находится посторонний, хотя разве Бог может быть посторонним?
Он ещё сильнее сжал ресницы и неожиданно для себя зашептал слова, которых не знал, которые лились из него сами по себе:
– Боженька, дорогой, сделай так, чтобы бабушки меня не ругали, чтобы бабушка Роза завтра спала, когда я пойду с бабушкой Дашей, потому что я хочу мотоцикл, а ты ведь всё можешь, все так говорят, и я очень тебя прошу, сделай, как я прошу, а я буду послушным, буду ходить к тебе в гости, я научусь читать самые тяжёлые буквы, а когда вырасту – заберу тебя к себе, и мы будем жить вместе, а по воскресеньям кататься на мотоцикле. Очень прошу, заставь бабушку Розу спать, пока я не приду с бабушкой Дашей из церкви, мне это очень надо… очень-очень надо…
И, повторив бесчисленное количество раз свои сбивчивые просьбы, он утонул в тихом сне: без людей, без цветов, без звуков.
Рано утром его что-то подняло с кровати, он удивлённо огляделся. Родители ещё спали, а на часах стрелки замерли на цифре семь. В цифрах он теперь разбирался лучше, чем в буквах.
Стремительно натянув штанишки и майку, размазав мокрой рукой по лицу воду, он бесшумно слетел по лестнице вниз, подкрался к окошку бабушки Розы. Даже сквозь двойную раму стекла был слышен её храп, который отозвался в его душе ликующим маршем. Бог сделал так, как он просил! Значит, он есть?! Значит, это правда?! Надо лишь хорошо попросить его – и всё исполнится! Так же стремительно мальчик влетел в комнату бабушки Даши.
– Ты ещё не готова? – сердце упало, когда он увидел её в ночной сорочке с распущенной густой косой.
– Куда? – удивилась бабушка, которую внук вырвал из объятий сладкого воскресного сна.
– Как куда?! В церковь. Ты что, забыла? Копуха!
На своём веку женщина повидала разных людей – хороших, плохих, очень плохих, безбожников и тех, кто не потерял веру в Бога. Жизненный опыт научил её сомневаться в пользе существ, каковыми являлись потомки Адама, но сейчас сомнения эти пошатнулись, потому что религиозное рвение внука было недоступно даже ей. Дарье Ивановне стало стыдно, что в церковь она ходит скорее по привычке, нежели влекомая духовной необходимостью, но всё это покрывала счастливая мысль, что её внук, её кровиночка, её единственная радость на этой бренной земле, так возлюбил Бога, которого, кстати, открыла ему она.
– Сейчас, мое сонечко, сейчас, мой сладкий, одну минуточку, бабушка только причешется, сейчас, сейчас…
Скорости, с которой баба Даша собиралась в церковь, мог позавидовать новобранец, которого старшина три месяца гонял, дабы тот научился одеваться за одну минуту, и уже через эту самую минуту, крепко сжав ручонку мальчика, она торопливо семенила по тротуару.
