И Кит обнял меня за талию, зарылся в мои волосы, нашел губами шею, крепко поцеловал. Я замерла, мгновенно сомлев. Но еще попыталась оттолкнуть его. Да разве сдвинешь с места Кита?! Это был настоящий Кит. От него и пахло Китом, морем. Я обернулась к нему, и он стиснул меня в объятиях, прижимаясь к моим грудям, к моему животу. И в мой живот уже упиралась вся его китовая сила. Я не утерпела и сжала руками его уд, мощно-крепкий. Кит раздевал меня тут же. И вся моя одежка, словно шкурка царевны-лягушки, лежала возле умывальника, а Кит подхватывал меня и нес в комнату. Какой же он был сильный! В этот миг я вспомнила – кого же? Да Марию Башкирцеву! Она тоже была влюбчивой, изменчивой… Кит бережно положил меня на кровать и мигом сбросил свою одежду. И нам было жарко посреди всех этих снегов, Ангары с черной серединой открытой воды, дымящих труб Иркутска. И во мне гудели оленные трубы. Кит ломал их, но и вдыхал в них огненный воздух, приникая жадными губами к моим створкам. Он сам ревел трубно, не пытаясь сдерживаться. Он был ужасен, свиреп. И я именно этого и хотела – погибнуть совсем в его мужской ярости, сгореть дотла. И в эти минуты мне не было жалко Мишки ни капельки. Хотя я и помнила о нем странным образом. Словно и он был здесь. Да, ведь это он расколдовал меня. А дарил царство все-таки Кит. Огненное цветное царство!..
Я снова оделась, причесалась, накрасила торопливо и неровно губы, подвела кое-как глаза и, снова наказав спрятать ключ под крыльцо, ушла, услышав на прощанье хриплый клик Кита: «Я тебя люблю, самое!»
Я ничего не ответила, но знала, что люблю это морское животное сильнее всех на свете.
Опоздала. Детишки уже ждали меня, донимали клубного педагога. Она сурово на меня посмотрела поверх очков, качая головой. И глаза ее стали еще суровее, а ноздри так и затрепетали. Я уже не первый раз замечала, что женщины буквально чуют недавнее соитие.
– Там что, авария случилась на дороге? – ехидно поинтересовалась педагог с многоэтажной прической.
И мне ничего не оставалось, как только согласиться с этой версией. Да, авария. Я попала под тушу Кита. Ну, ей-то я этого не сказала. Ребятня уже меня окружила. Особенно меня любили мальчики, это уж так. Я им нравилась. Мир извечно разделен и слит мужским и женским. И это прекрасно. Хотя иногда и тяжело, больно. Но все же – да здравствует это разделение. Оно сулит вечное приключение. Вот почему я не могла ответить согласием на новые предложения руки и сердца Кита. Я еще не исследовала себя. Мне хотелось все испытать. Я любила Кита, Сережку. Но… но уже с легкой тоской думала о Мишке.
И эту тоску только усугубила встреча с Французом после занятий в детском клубе.
Он снова похвалил
Настроение у меня еще портилось из-за задержки месячных. Я холодела при мысли о том, что… ну, грубо говоря, залетела. С Мишкой. И уже твердо решила идти в женскую консультацию и в случае чего делать аборт.
Дома я разглядывала «Семь лучей», пытаясь понять, схватить, что же не так с моими лучами, ну что не так?..
И больше я уже ничего не могла рисовать. Случился, как говорится, затык. Я сломалась на «Семи лучах». Тупо переписывала их, переписывала… Но где же Мишка? Он не возвращался. И однажды я просто схватила холст и, ломая подрамник, затолкала его в печку. Туда же запихнула и «Дом на Уткина»… И готова была весь дом с картинами засунуть туда, в печь, на съедение бабушке огня! Все пожечь!.. Но остановилась лишь потому, что занозила руку. Было больно. Пришлось идти за иголкой, ковырять ладонь, – расшурудила все до крови, пока занозу вытащила… И пыл поджигательский миновал. Я выдохлась.
Мишка не возвращался, хотя уже подходил к концу март, солнце так и полыхало. По черной и синей Ангаре плыли льдины. Силы весенние, вечно юные женские ломали старуху-зиму. Как будто старуха не женщина! Говорят же таежники, мол, сто километров не крюк, сто лет не старуха… Тогда мне казалось так. Молодость жестока в своих определениях. Истина в последней инстанции она и есть. И весь мир для нее. Солнце и ветер, краски и звуки. А старость, старость лишь ловит обломки, хватает крошки с пиршественного стола молодых.
