И я завела его в дом, хотела покормить, но Мишка отказался. Он хотел лечь ко мне, но я прошептала, что этого вот не надо… мы же начнем шуметь. Мишка уверял, что он шуметь не будет, будет как рыба молчать, и все, ага. Он тыкался лбом в мои плечи, грудь, как щенок, вытягивал губы, причмокивая. Но я все же отвела его в большую комнату и уложила на диване. И потом слышала, как он ворочается, вздыхает, вот-вот заскулит. Смешные они все-таки, кобельки. Нам, бывает, тоже не терпится, тоже чешется, как говорится. Но не до такой же степени. Есть разница: избавиться или принять. Им надо сбросить свою ярость и тоску, как мешки с песком, иначе воздушный шар не полетит дальше. Что ж, говорят, мужчинам именно поэтому и снятся полеты, а нам нет. Да они все время в полете: во сне и наяву.
Утром я поняла, что старик рано ушел на рыбалку. Мишку, спящего на диване за шкафом, он, конечно, видел. Я поставила чайник на плитку, разогрела сковородку и набила яиц, порезала лука. Все на скорую руку.
– Промысловик, вставай! – окликнула я Мишу нежно.
Он вскоре вышел, взлохмаченный как чертяка, заспанный, глазки совсем узенькие, нос сморщенный, бороденка какая-то, усики.
– Ой, Мишка! Какой ты чудной… страшненький… Как леший.
– А где Чай С Соком? – спросил тихо Мишка.
– Вот, я уже заварила, но без сока, обойдешься. Иди скорее умывайся. Мне в клуб бежать.
Когда Мишка пришел умытый и кое-как причесанный, с мокрыми ресницами, ясными агатовыми глазами, я сказала, пододвигая ему сковородку, что старик уже на рыбалке. Мишка одобрительно кивнул, взял вилку, кусок хлеба и без лишних церемоний приступил к завтраку.
Я пила, обжигаясь, чай и рассказывала обо всем: о Лиене, о Ките, о старике, о Французе. Подумала и призналась, что «Семь лучей» спалила в сердцах. Ничего у меня не выходило, ну прямо наказание какое-то.
Мишка кивал.
– А что ты киваешь? Одобряешь, что ли? – спросила я.
– Не, зачем?
– Зачем сожгла?
– Зачем одобрять, – сказал Мишка. – Просто я так и думал, знал, ага.
– Что ты знал?
Мишка уминал яичницу.
– Что ты уничтожила что-то.
Я смотрела на него.
– В смысле… сожгла? – уточнила я. – В печке?
– Не, Харги отдала. На правой руке у него пасть, а на левой коготь, как серп, помнишь?
Я передернула плечами.
– Откуда? Будто я его видела. Мне о таком никто и не рассказывал.
– А мне бабушка говорила, – сказал Миша. – Да я тебя уже тоже упреждал. Он когтем-то и зарезал.
Я поставила кружку на стол и вперилась в жующего Мишку.
– Кого он зарезал? Чего ты такое говоришь?
Мишка пожал плечами. Я молчала. Не зная, что сказать. Наконец нашлась:
– То есть… это… картину зарезал? Огнем как ножом?
– Не, зачем, – ответил Мишка, вытирая сковородку дочиста хлебом. – Так, когтем и зарезал.
– Картину? – переспросила я с неприязнью.
– Ты же говоришь, да, ага.
Я вздохнула свободнее.
– Ох, Миша, странный ты все-таки… Одичал там, в тайге…
Я допивала торопливо чай. Встала. Сказала, что если придет старик, пусть Мишка сам ему расскажет, как мы условились, мол, земляк, в гости приехал. И, одевшись, ушла, даже про главное-то забыла спросить: сделал он свой бубен или нет? И встретился ли с Виталиком?
Когда я вернулась, то увидела Мишку и Чой Сока сидящими на крыльце. Мишка дымил своей трубкой из березового капа, а старик самокруткой. Дым так и синел над ними. Да и все в эти весенние дни и особенно вечера было синеватым. Земля оттаяла после зимней спячки и тихо курилась, дышала сладко. В небе то и дело слышны были птичьи голоса. Летели гуси, журавли и лебеди на горные озера. Небеса пели, как Мишка.
Я поздоровалась с ними. Старик мне кивнул, остро глянув из-под бровей с длинными волосами. Старик был седой, а брови у него почему-то оставались молодыми, с черными жесткими волосами, как усы какого-то жука. Мишка сбрил свою поросль и сразу помолодел. Но лицо у него было худое, со складками у рта, как мордочка какого-то унылого зверька, горностая, что ли. И весь он как-то истаял. Видно, совсем плохо питался в тайге.
– Сейчас я приготовлю обед, – сказала я.
– Зачем, – ответил Мишка. – Мы и так уже наелись рыбы с рисом.
И он погладил себя по животу.
– Земляк твой хороший охотник, – сказал старик, затягиваясь самокруткой. –
Я взглянула на Мишку.
– И одну выдру, – добавил Мишка. – Такая удача была, ага. Здорово помогали.
– Кто?
Мишка повел головой.
– А, эти… твои сэвэны. Нигдэ да Микчан?
– Нидгэ, – поправил меня Мишка.
Я вспомнила, что это Глухарь, он говорил. Старик щурился от дыма, молчал. Интересно, что он вообще рассказывал тут старику? Я вошла в дом, пропахший рыбой и соусами. Наверное, подумала я, потому старика и поселили отдельно: если Наташа, жена Лиена, русская, то, возможно, она тоже невзлюбила эти корейские ароматы.
