– Да пойми ты! Мне будет больно! Перестань!
– Как?
Мишка изумленно смотрел снизу на меня.
– Да так, – сказала я, отталкивая его и вставая, уходя прочь.
Мишка помрачнел. Долго молчал. Потом спросил про Кита.
– Я тебе сказала, он в командировке, – ответила я.
– Наверно, скучает, ага? – спросил Мишка.
– Откуда я знаю.
– Он и там, на Ките, скучал. Кит на Ките.
Я промолчала.
– А ты? – спросил Мишка.
Я молчала.
– Скучала? – не отставал Мишка.
– Ой, Мишка, ну чего ты пристал со своим Китом? Я по всем вам скучала.
– А по кому больше? – допытывался Мишка.
– Отстань, – сказала я.
– Нет, скажи.
– Вот как с бубном споешь, так и скажу.
– Скажешь?
– Да!
В сумерках вернулся Чой Сок. С рыбой. Мишка подошел и заглянул в его кошелку. Понюхал.
– В Ангаре рыба бензином припахивает, – сказал.
– А я не чувствую, – ответил старик.
– Давайте, амака, почищу, – сказал Мишка.
И старик ему разрешил чистить рыбу, а мне не разрешал.
– Тогда и жарь по-своему, – сказал Чой Сок.
Мишка посмотрел на него.
– Ая, амака.
И, почистив и выпотрошив, рыбу, он развел огонь в печи. Протопил, потом вымел угли в ведро, походил в сенях, пошарил и вернулся со старой какой-то решеткой, наверное от холодильника. Поместил ее в печь, а сверху разложил рыбу, присолил ее, посыпал перцем и закрыл дверцу. Старик наблюдал за ним.
– И все?
– Ага, амака, – отозвался Мишка. – Утром будет готова. Вы на реку не убегайте, покушаем.
И действительно, утром Мишка выставил на стол золотистую рыбу.
– О, – сказал старик.
И я впервые увидела на его смуглом лице такое удивление.
– Это ваш, тунгусский обычай? – спросил он, отпробовав рыбы и облизывая пальцы.
– Не-а, – с улыбкой ответил Мишка. – Пекарь один показал. Русский. Он геологом работал, потом пекарем. Знал печку, все ее хитрости, ага.
Эта рыба мне очень понравилась. И я виновато посматривала на старика, но оторваться не могла, все дочиста съела.
После завтрака я засобиралась на работу, а старик хотел идти на Ангару, но Мишка предложил ему посидеть посмотреть телевизор, мол, погода плохая, чего там мокнуть.
На улице накрапывал дождик, но было тепло, хорошо. Мне не терпелось позаниматься с детьми и скорее вернуться и взяться за «Семь лучей». Что же выйдет?
Старик днем собирался пойти получать пенсию, он сам ходил. И дома я застала одного Мишку. Лицо его так и сияло.
– Давай, – сказал он, – рисуй «Семь лучей», ага.
– А ты… – начала я.
– Уже попел, – сказал Мишка.
– Жаль, я не видела, не слышала.
– Еще узнаешь.
И я, наскоро перехватив чего-то, сбив аппетит, взялась за кисти, развела краски. Мишка настоял, чтобы я писала без подготовки, без эскизов, наживую.
И я начала. Как будто бросилась в ледяную купель. В Байкал. У нас дома на острове баня стояла прямо на берегу, и от нее папа подвел к самому морю мостки, напаришься и с разбегу бултых! Мама боялась, а я бегала и прыгала прямо в волны. И вылезала пьяная, на четвереньках, а волна еще мне по попе наддавала.
И сейчас я тоже ощутила какой-то хмель.
Умброй я нанесла мазки земли. Нет, надо было добавить серой, каменистой, это же Ольхон.
– Делай, как будто она из-под ног убегает, – сказал Мишка. – А ты падаешь, падаешь назад, того и гляди ударишься затылком, ага.
И я наносила мазки именно так, как он говорил. И в самом деле, чувствовала, как земля подо мной будто движется, ускользает.
– Делай, чтобы земля туда уходила, за горизонт ныряла, – говорил Мишка и показывал рукой ныряющую землю. – Как рыба. Один мазок – рыба земли, другой мазок…
Мишка ходил вокруг меня беспокойно. Его беспокойство передавалось и мне. Это меня раздражало, но и возбуждало во мне что-то. Мишка в конце концов не выдержал и начал напевать:
И я невольно добавляла красного цвета. Земля начинала цвести солнцем.
– А два дерева, кедр и лиственница, как ракеты пусть рвутся из всех сил вверх, вверх! Там, справа, – говорил Мишка.
И я смело окунала кисть в изумрудный. И кедр ярко струился вверх, как будто был охвачен зеленым огнем. Да! Да! А лиственница?..
– А она как лестница на небо, – бормотал Мишка.
И я ее так и написала с ветвями, как ступенями…
Мы не заметили, как наступил вечер, и опомнились лишь тогда, когда пришел старик. Он принес конфеты и пиво. Мишка даже и от пива воздержался, чем вызвал еще сильнейшее удивление старика. Тот буквально глядел на него, как на инопланетянина.
– Ты что, совсем не пьешь? – спросил он.
– Не-а, – сказал Мишка. – Голове больно.
Старик посмотрел на его цветную повязку.
– Потому и повязываешь?
– Ага, – сказал Мишка.
– Лечить надо, – проговорил старик, откупоривая бутылку себе и мне.
Я от пива не отказалась. Тем более что завтра выходной.
– Не, зачем, – отозвался Мишка. – Так хорошо.
Мы со стариком пили «Жигулевское». А Мишка ел конфеты. Смотрели продолжение японского спектакля. Старику на этот раз некуда было деваться, и он терпеливо сидел.
