Монах ехал на рыбе, пока та не сбросила его в корзинку. И подводный царь наказал поварам приготовить монаха. А его спутники рыскали повсюду, пока им не подсказала птица, куда угодил монах. Царь обезьян тут же прыгнул в воду и начал там все крушить, рыбы-демоны так и всплывали дохлые вверх. И вот схватились два царя: подводный и обезьяний. Обезьяний побеждал, но подводный превратился в угря и проскользнул в лапах – да и был таков. Царь обезьян тогда схватил повара, тряхнул его, и тот показал, где корзинка с монахом. Так монах был освобожден, и все они снова направились на запад, за книгами.
Старик, Чой Сок, а не тот монах, разумеется, хотя иногда мне кажется, что наша жизнь на Ангаре была похожа на какой-то спектакль, да и не только там, но и прежняя жизнь – на Ольхоне, когда там появился Мишка, да именно его присутствие все превращало в какой-то удивительный спектакль; так вот, старик уже выказывал осведомленность в «Путешествии на запад». Еще бы, это была популярная китайская книга, даже не одна. Первым об этом написал, как я потом узнала, У Чэнъэнь в шестнадцатом веке. В следующем веке про то же писал Дун Юэ. На этот сюжет снимали фильмы, ставили спектакли японцы, китайцы и корейцы. А источником этой широкой реки были записки монаха эпохи Тан Сюань-цзуна. Это он в седьмом веке увидел сон, который растолковал как веление идти в Индию за книгами. Сходил и через шестнадцать лет принес, точнее привез – целый воз манускриптов. Конечно, его не сопровождал царь обезьян и какой-то свиноголовый герой. Но именно интерпретация шестнадцатого века знакома каждому китайцу и почти каждому корейцу. Знал эту историю и старик. И видно, все-таки, как говорится, старые дрожжи взыграли, и он не сумел оторваться от японского спектакля. Так и смотрел с нами.
– Вот что бывает с беспечными рыбаками, – сказал Мишка после окончания второй части.
– Он же монах, а не рыбак, – напомнила я.
– А, да, – сказал Мишка, постучав себя по голове. – Дырявая башка…
– Рыбак тоже, как монах, всегда один с удочкой, – заметил старик, уже насыпая на прямоугольник китайской папиросной бумаги табак.
– На реку сейчас лучше совсем не ходить, – откликнулся Мишка. – Ангара дурная, крутится, ледяная, мутная.
Но старик рано утром все же ушел. А мы позавтракали и снова приступили к «Семи лучам».
Мишка напевал:
– Миша… Миша… – бормотала я, чувствуя дрожь во всем теле. – А где эта Ираиндя?
– К морю ближе, к солнцу.
– К какому?
– К соленому морю.
– Значит, и солнце соленое… А твоя бабушка там бывала, что ли?
– Не-а, зачем. Шемагирка бывала. Ее муж, мой прадедушка, родом оттуда.
– Она ездила туда?
– Да зачем?! – воскликнул Мишка. – Так, без тела бывала, рассказывала потом деду, что там да как, ага. Оттуда и песни приносила.
– Ой, чудно… Это же сказки?
– Не знаю, энекэ мне говорила. Как зарядит дождь, мы у окна сядем, бабушка папиросу курит, подперев голову рукой, и говорит это все. Может, и придумывала чего. Но такую песню как придумаешь?.. Давай, рисуй лучи так: чтобы у каждого было свое лицо. И чтобы они сюда, к нам летели.
И Мишка оглушительно хлопнул в ладоши. Притопнул. Я думала, сейчас в пляс пустится. Но нет, стоял, смотрел.
– Лицо?.. – переспрашивала я и закусывала губу.
И я придавала каждому из семи лучей свой – не цвет, но оттенок, такой нежный, почти неуловимый, а цвет вроде как раз и один, но оттенки разные, легкие, прозрачные.
– А где лица? – спрашивал Мишка.
– Ну… то есть… что ты говоришь? Какие лица? Я же каждому лучу свой оттенок дала.
– Надо лицо дать.
– Как?
И тут Мишка взял кисть и провел по одному лучу линию, по другому – и так на всех семи. Линии и незаметные вроде… Но что-то переменилось. Да! Да! Лучи ожили. Он вдохнул в каждый – мусун! И у меня прямо помутилось в глазах, я чуть не упала. Да! Это свершилось прямо на моих глазах, перед моим носом. Что это было? Не знаю. Я не знаю до сих пор!..
И Мишка снова оглушительно хлопнул. И еще раз. Еще. Хлопки были, как пушечные выстрелы. Я вздрагивала. А он пел уже во все горло:
