И тогда из моих глаз посыпались слезы. «Семь лучей» сияли, жили. Они были мои. Они были наши. Я обернулась и обняла Мишку, перепачкав кистью ему лицо, как будто и его хотела сделать персонажем этой картины. Персонажем моей жизни, героем моей судьбы. И Мишка крепко обхватил меня. Я встала. Мы немного покружились и оказались возле кровати. Я села на нее и стала снимать халат, а Мишка заставил меня опрокинуться на спину и стянул с меня трусики, так и вперяясь в пах, закурчавившийся новыми черными волосиками на месте обритых. Он тут же прильнул к ним губами. Но я схватила его за голову, привлекла губы к моим губам, сунула ему в рот язык. От Мишки воняло потом, тайгой, но это не было мне противно. Я была счастлива. Картина свершилась! И я любила Мишку. Конечно он, он, а не Кит. Да, да! И я на все готова. О, Микчан! Клыкастый Олень! Я твоя, твоя олениха. И я подняла ноги выше. Пусть войдет глубже и глубже в черную жемчужину. Я ничего не боюсь. Я просто потеряла рассудок. И когда Мишка действительно вошел в меня, почувствовала боль, но лишь сжала зубы. Эвенкийки умеют терпеть. И в этот миг я была полностью дочерью своего народа, самого лучшего на земле. Я была тайгой, а Мишка зверем. И он рыскал по дремучим дебрям, метался горностаем. Это был бег с привкусом крови. Горячей крови.
Чой Сок не вернулся домой с наступлением темноты. Мы лежали с Мишкой сомлелые, переговаривались… Я спрашивала, о ком это он говорил, ну, что кто-то к нему приходил в зимовье на ручье Кит. А, вспомнил Мишка, Хуларин. Оказалось, это имя такое, но вообще-то означает красный цвет. То есть к нему приходил какой-то Красный. И это был, как я поняла, маленький человечек… Тут мне стало не по себе окончательно. Мишка спросил, так не его ли я пририсовала к «Семи лучам», которые… сожгла? Хотя Мишке представилось, что его зарезал когтем Харги. Я переменила тему. Заговорила о будущем. Что мы станем делать? Может, обратиться к профессору? У него много знакомых, все рассказать ему, чтобы он помог. Как? Да выправил паспорт на другое имя.
Я уже решила не открывать Мишке правду. Я боялась его потерять. А так – беглый – он будет накрепко связан со мной. И мы уедем куда-нибудь. Теперь я была уверена, что мои… наши картины будут покупать. Я увидела это чудо. Мишка вселил
Но я все же осторожно поинтересовалась, что бы делал Мишка, если бы вдруг… получил амнистию?
– А что, кто-то помер там, на Москве? Генсек окочурился совсем, ага? – спросил Мишка.
– Ой, ну да, еще в марте! Ты не слышал?
– О-ё!.. Откуда? Радио там нет. А в мой бубен, – с этими словами он коснулся цветной повязки на голове, – никто не постучал. Так он объявил о свободе?
– Еще нет, но… кто знает.
– А как узнать?
– Ну, об этом газеты напишут. Я просто воображаю. Куда бы ты поехал жить?
– Я?.. – Мишка поскреб плечо. – В заповедник.
– Ты не хочешь жить в Иркутске?
– Не-а!
– А… я как же?
Он обнял меня, притянул за шею, прижался щекой к моей щеке.
– Со мной, ага.
Но я отстранилась и сказала, что мне, конечно, интересно побывать на заповедном берегу, порисовать домики, скалы, пирс, горы… Только ведь долго я там жить не смогу. Художнику нужен город. И даже столица.
– Байкал как столица, – сказал Мишка. – Наш ученый соболятник Могилевцев говорил, что зарождающийся булдяр!
– Чего такое?
– Океан.
– Нет, Миша… Мне этого мало.
– Булдяра мало?
– Мало.
– О-ё… А я не могу в городе, – отозвался он.
– Но в городе, между прочим, легче спрятаться. В тайге, хоть в Саянах, в Туве, ты сразу будешь на виду, сразу вызовешь подозрение, кто такой, мол, что тут делает? Вон, один журналист, Песков из «Комсомолки» в Хакасии отыскал староверов. Они еще в тридцатые годы ушли. Глубоко зарылись, да что толку.
– А когда он их нашел? – заинтересовался Мишка.
– Недавно. Ну лет пять, что ли, назад.
– Зачем туда пошел?
– Ну их вообще-то геологи обнаружили. А потом он приехал.
– Так сколько они одни жили?
– Не знаю, считай. Лет сорок, наверное.
Мишка удовлетворенно кивнул.
– Ая.
– Что же хорошего?
– Так сорок лет можно одному жить. И у них же, значит, не было ни пуль, ни пороха, ни ружья? Видно, самоловы ставили, ямы копали на зверя, рыбу ловили.
– Зато потом почти все перемерли, как с людьми столкнулись.
– Зачем?
– Не было у них им-му-ни-те-та! Ну, сопротивляемости простым болезням, гриппу там.
– Город и есть столица болезней, – сказал Мишка.
– Ну а оленные трубы в костеле? – напомнила я.
– Сам наверчу из бересты, буду дуть! – засмеялся Мишка.
Так мы говорили… Уже совсем темно было, поздно. Я забеспокоилась о старике.
– Я же говорил ему, совсем не ходи, амака, на Ангару, дурная она. И я его видел, идет, а там цветы растут вокруг… И все повялые, ага.
– Где ты его видел?
– А вот когда пел на «Семь лучей», стучал в бубен.
– Что это такое ты говоришь?
– Ага, так было.
– Почему же ты не удержал его?
