И с этими словами он повернул картину к аудитории. Та молча рассматривала мои «Семь лучей». Наконец один белобрысый парень встал и подошел, присматриваясь. За ним, видя, что преподаватель не возражает, начали подходить и другие. Послышался шум отодвигаемых стульев, шарканье, кашель. Вскоре перед моей картиной стояла толпа.
– Ну все, все, хватит. Садитесь. А вы, Лида, уж поведайте нам, что все это значит? Где это? Что за потрясающее место, над которым может разливаться такой живительный свет?
Путаясь, заикаясь, я рассказала, что это остров Ольхон, что там прошло мое детство…
– Все ясно! – воскликнул Француз. – Летом туда и поедем на пленэр! Ловить семь птиц света!
Домой я возвращалась совершенно одуревшая, охмеленная. Это была моя первая выставка! Кстати, Француз потом, в кабинете уже, заговорил и о настоящей небольшой выставке в стенах училища. «Семь лучей» он просил оставить для показа коллегам, но я отказалась, теперь уже по-настоящему ценя свою мазню. Тем более эта картина была мне особенно памятна и дорога. Мысленно я посвятила ее Хуларину, Красному Человечку. И мне уже начинало казаться, что его-то я принесла в жертву этой картине.
Мишка был дома. Оказывается, он ходил на рынок разведать насчет продажи шкурок и покупки ружья. Они смотрели с Чой Соком «Путешествие на запад», а я на них уже смотрела, как на персонажей спектакля. Мне все казалось странным, необычным, волшебным. Моя жизнь походила на какой-то затейливый узор. И это все мне дарило творчество. Дарил Мишка.
Утром перед завтраком я сказала Мишке, чтобы он не относил сразу все шкурки, надо быть осторожным на
Мишка меня не слушался. С нами завтракал и старик, но пищу он сам себе готовил.
После завтрака мы вышли с Мишкой вместе. Я отправилась в детский клуб, а он на базар. Все во мне пело и плясало. Я готова была расцеловать всех моих ребятишек, рисующих с высунутыми от усердия язычками, пыхтящих и надувающих щеки. Мне мерещились большие города, выставки. Это уж так, чего тут скрывать. И не терпелось поскорее вернуться и взяться за кисти.
Мишке и в самом деле посчастливилось сбыть шкурку за сто семьдесят рублей. И тут же договориться о покупке ружья, пороха, гильз, свинца. Через два дня он притащил это ружье. Это был ИЖ, а дальше то ли цифра двадцать, то ли восемнадцать, не помню. Помню, и мой папа нахваливал такое ружье, мол, очень удобное, недорогое, не выстрелит при не полностью закрытом ружье, там какая-то система блокировки. И при осечке не надо открывать снова ружье, просто снова взвести курок. И при падении оно не выстрелит, потому что предохранитель надежный, даже если курок взведен. Это же говорил и Мишка, поглаживая любовно приклад купленного ружья. Старика дома не было, ушел куда-то. Я смотрела с неприязнью на покупку Мишки. Ружье – это инструмент свободы. Слышала от одного папиного русского друга, охотника-любителя. Он все мечтал оторваться от цивилизации и уйти жить в тайгу. Но не уходил почему-то. То ли инструмент был все же плохонький, то ли не так уж ему была она нужна, свобода.
Но сейчас я была с ним полностью согласна. Когда Мишка наберет все, что ему нужно, он улизнет, как тот угорь-царь из лап обезьяны… Но неужели… неужели он не любит совсем свою обезьяну?
– Не налюбуешься, – сказала я.
Мишка мельком глянул на меня и снова обратился к ружью. А я тем временем писала новую вещь, «Мать-олениху». Она пришла из песни Мишки.
– Я рисую оленя, – снова подала голос я, – а ты тут крутишься с ружьем.
Наконец Мишка услышал меня и подошел, взглянул на холст.
– Ая, – сказал он. – Только рисуй ее не белой.
– Но священный олень всегда белый, – возразила я.
Мишка отрицательно покачал головой.
– Хорошо, она будет серебряной, – сказал я, вспомнив все наши сказки, в которых так много было серебра: серебряные птицы, серебряные лыжи, дом из серебра.
Мишка махнул рукой.
– Да, так? – спросила я.
– Не-а, зачем? – откликнулся Мишка.
– Какой же мне ее писать?
Мишка пожал плечами.
– Еще не знаю… подожди…
– А чего мне ждать?.. Ты же вон все со своей игрушкой возишься!
– Это ружье, – сказал уважительно Мишка.
– А это я, – ответила я с вызовом и просто сбросила халат, под которым уже ничего не было.
Мишка так и застыл, как в детской игре «замри!» Рассыпавшиеся волосы щекотали мои сосцы, лопатки, тело покрывалось мурашками. Мишка откладывал ружье, вытирал руки о штаны, загипнотизированный моим телом… Как бы увидеть себя его глазами? И написать серебром?
Пахло красками. Мишка подходил ко мне, вытягивал руки, клал ладони на сосцы, и по моему телу пробегали волны, как по морю. По нему летели чайки. И где-то глубоко зарождалась сарма – оглушительный и самый свирепый ветер. И Мишка готовился стать мореплавателем… Сюда, сюда… Лепестки трепетали напряженные, как плавники рыб.
