Но тут послышались шаги в сенях, и я кинулась прочь, подхватив одежду. Мишка срочно выдергивал из штанов полы рубашки, чтобы прикрыть торчащий уд. Потом сгребал ружье и коробки с гильзами, свинцом, порохом…
Вскоре послышался голос пришедшего. У меня открылся рот от изумления. Это был женский голос. Застегнувшись и торопливо заправив волосы, я вышла из комнаты. У двери стояла невысокая женщина с черными крашеными, видимо, волосами, в светлой куртке, джинсах. Нет, цвет волос был ее, природный. Потому что она была не русская, армянка. Это я узнала потом.
Мы смотрели друг на друга. И я уже догадывалась, что это Наташа, или Ншануи. У нее было тяжелое выразительное лицо с большими глазами, крупный нос, второй подбородок, большая задница. Она смотрела и не здоровалась, хотя вошла гостьей сюда. Я уже хотела вспылить, но вовремя спохватилась, сообразив, что она-то и есть хозяйка этого дома, купленного ее мужем.
Она осматривала внимательно меня всю, с головы до пят. И наконец разлепила толстые густо накрашенные губы:
– Как понимаю, художница?.. Мм… как там вас?
– Лида. А вы, как я догадываюсь, Наталья… простите, отчество? – с трудом, но все-таки нашлась и я.
Наталья не ответила сразу, видимо, прикидывая, стоит ли открывать свое отчество. Но все же сказала:
– Владимировна.
Нет, все-таки ее жгуче черные волосы были не такими, как у моей мамы, которая никогда не красила их. Наталья Владимировна, конечно, красилась.
Она прошла, не разуваясь и не раздеваясь, по залу, осматривая все, заглянула в комнаты и в одной из них узрела Мишку.
– Здрасьте, – сказал он.
– А это кто такой?
– Мишка.
Тут уже мне пришлось объяснять извиняющимся тоном, кто такой Мишка и откуда он взялся.
– Гм, – произнесла Наталья Владимировна, – а платите вы за одного. Лёня мне ничего не говорил о втором аборигене.
Она вернулась в большую комнату и остановилась у мольберта.
– Это вообще-то столовая дома моего свёкра, – сказала она. – Или ваша личная мастерская? – спросила она, оборачиваясь ко мне.
– Зачем, – произнес Мишка, покидая свое убежище, – тут мы кушаем, ага, смотрим с амакой передачи, а Лида рисует то здесь, то в комнате, а то и на улице, там света больше.
На лице женщины появилось брезгливое выражение. Она проигнорировала речь Мишки и снова обратилась ко мне:
– Так гостиница или мастерская?
– И то и другое, – сказала я, проглотив ком.
Ноздри крупного носа подрагивали. Она пронзительно смотрела на меня.
– Я хотела бы узнать, как долго вы еще будете стеснять моего свёкра? Лёня утверждал, что вы ищете квартиру. Не отыскали?
– Нет пока…
– Что ж, поживите пока у знакомых.
– Я, экэ[20], скоро совсем в тайгу уйду, – сказал Мишка.
Наталья Владимировна тяжело взглянула на него. Думаю, Мишка ей казался каким-то гнусом, надоедливым комариком.
– Охотник? – соизволила спросить она.
– Ага, – сказал Мишка, широко улыбаясь.
– Так и надо забирать свою подружку, кочевать…
– Я зову, а она не хочет. В большом городе жить хочет, ага. Все великие художники горожане.
Я гневно посмотрела на Мишку. Вот же дулбун!
Женщина засмеялась, прикрывая рот рукой в золотых кольцах. Я готова была налететь на Мишку и загрызть его.
– А разве Иркутск большой город? – спрашивала она.
И ее второй подбородок ходил волнами от смеха.
– О-ё! – воскликнул Мишка. – Конечно, экэ!
– Ты бурят, что ли? – спросила Наталья Владимировна.
– Не-а, зачем. Эвенки мы, ага.
Женщина теперь внимательно разглядывала Мишку.
– Ну, после вашего Ольхона, может, и большой город Иркутск. Только художнице хочется еще больше, – сказала она, качая головой. – О-о-о, она не так проста, как и все творческие люди. Как Сальвадор Дали и Врубель вместе взятые.
Женщина издевалась над нами, это было ясно. Но что мы могли сделать?
– В общем так, – сказала она в заключение. – Я приду в следующую субботу. И не застану здесь ни охотников, ни художников. Так и решим полюбовно. Договорились? В качестве платы поколите и сложите дрова, Лёня заказал машину, завтра привезут. И это все.
Она с улыбкой осмотрела нас, повернулась и вышла. Мишка шагнул к окну, пригнулся, вглядываясь.
– О-ё! На такси приехала экэ.
– Дулбун! – накинулась я на Мишку.
Он затравленно оглянулся.
– А? Чего ты, Лида?
– Что ты лез?! Зачем говорил?
– А? А? Что такого говорил? – переспрашивал Мишка.
– Тайга, города, великие живописцы! Ты дулбун таежный и конченый! Тебе бы только в зимовье забраться и дымить своей трубкой, петь свои идиотские песенки, стучать в дырявый свой барабан! Экэ, экэ! – передразнила я его. – Породнись с этой крысой!
– Зачем, – возразил Мишка, – она на выдру похожа.
– На жирную такую крысу! Американскую крысу.
– Ондатру? – деловито уточнил Мишка.
– А ты как хорек! – продолжала бушевать я. – Жалкий хорек вонючий, попал в капкан, начал все выкладывать со страху. Как же я тебя ненавижу! Ольхонский дулбун, дулбун! Дулбун!
