– Вас можно называть Человеком, который видел Путешествие-сон, – сказала я. – Когда я рассказала Сергею, он захотел даже написать обо всем этом статью.
– Хороший парень, – отозвался Лиен. – Только вряд ли такая статья пройдет, как говорится. С Японией у Союза натянутые отношения, а с Южной Кореей – вообще никаких.
– Вы хотели бы вернуться на родину? – спросила я, очищая апельсин.
К Лиену подошел Хо и тихонько ласково зарычал. Он признавал Лиена. Тот наклонился и почесал его бугристую башку…
– По крайней мере, мне хотелось бы посмотреть все. А вы?
Я протянула очищенный апельсин Лиену.
– О, это слишком много, – ответил он.
Тогда я разделила апельсин пополам. Лиен отламывал от своей половины дольки и отправлял их в рот. Я тоже принялась за свою половину. Апельсин был сладкий, душистый.
Я кивнула. И призналась, что вообще-то после его рассказов об Ан Гёне мне захотелось все-таки попасть и в Японию.
– Рано или поздно это должно произойти, – отозвался Лиен. – Порукой тому – ваше творчество.
– Не знаю… Живописью занимаются сотни человек… Один наш выпуск чего стоит… И прошлые выпуски… А это только одно училище. Вырваться из провинции не всякому удается. Да почти никому.
– Поначалу это должны сделать ваши работы. Надо выпустить первую ласточку в мир. И знаете, я уже связался с коллегами из Новосибирска, Владивостока, Ленинграда, Тбилиси, Москвы, разумеется…
– То есть… с врачами? – не поняла я.
Лиен мягко улыбнулся:
– С коллегами по увлечению. Впрочем, среди них есть и врачи. Простите, что начал действовать без вашего дозволения, но думаю, это совсем не помешает.
– Вы… перепродаете мои картины? – прямо спросила я.
Лиен слегка поморщился:
– Ну что вы, Лида. Нет. Просто даю моим товарищам полезную информацию, и только. Мы постоянно делимся своими новостями на этот счет. То есть, можно сказать, живописными новостями. Не возражаете?
Я отрицательно покачала головой.
Лиен уехал, а я, уминая апельсины, сейчас же взялась за рододендрон в банке на подоконнике. Меня вдохновляла мысль о том, что эти цветы похожи на цветы Ан Гёна. Потом я незаметно начала думать о Мишке, о том, как он сейчас бродит в тайге по склонам, розовеющим от рододендрона. Ищет песню… И мне захотелось написать его, странного черноголового эвенка с лучистыми чуть наивными, но и мудрыми какими-то глазами… С цветной повязкой, скрывающей пластину, рану. Мудрость, говорят, и дарит боль. Мишке достается на орехи… тумаки так и сыплются. Кит не спросил, знает ли Мишка о своей невиновности. Не знает. О, я, наверное, коварная женщина. Что ж, может, в моем лице сотни несчастных женщин, натурщиц, любовниц, брошенных художниками жен находят отмщение. Сколько было любовниц у того же старикашки Пикассо… Нет, когда-то он был и молод, но все равно представляется таким лысым старикашкой от рождения, со своими наглыми испанскими глазами. Как правило, его любовницы были младше: минимум на четыре года, а максимум на сорок пять лет. Брошенные, они сходили с ума, попадали в психушку, кончали жизнь самоубийством. Он мог во время обеда подскочить, увидев за соседним столиком очередную красотку, бросить свою спутницу и с вазой, полной фруктов или чего там, кинуться к незнакомке. Если очередная жертва начинала проявлять своеволие, заявлять о своих правах, он просто запирал ее на замок. Или заставлял родить ребенка, второго, чтобы привязать к своему… хвосту. Но дети его вообще не интересовали, то есть как отца, и поэтому даму с нажитыми детьми он все-таки рано или поздно бросал с такой же легкостью, как и бездетных. И не давал никаких там субсидий, не делал подарков. По сути, это был жадный монстр. Жадный до живописи, секса, но и денег. С русской женой танцовщицей Хохловой он не разводится потому, что брачный контракт оставляет его владельцем лишь половины имущества. Но на самом деле Хохлова уже становится лишь фикцией, хотя от Пабло у нее ребенок, сын… Пикассо гуляет направо и налево.
Этот мир создан прежде всего для мужиков. Наглые и жадные мужланы правят в нем всюду: в политике, в постели, в науке, в искусстве – во всем. Женщина лишь приложение. Всякие там Нефертити, Клеопатры, Екатерины – исключения, подчеркивающие правило…
И небольшая взбучка этому мужскому миру не помешает.
Так думала я, оправдываясь… А, собственно, перед кем? И что такого преступного я делала? Ну, дала от ворот поворот Киту, Сереже. Закрепощала Мишку? Что ж, пусть послужит искусству. Кто и когда узнает о нем? О том, что жил-был такой тунгус со своими песнями, которые ему передала бабка? А через мои картины зазвучат и его песни. И значит, я стараюсь не только ради себя, но и для моего рода, точнее для рода моего папы. Род мамы-то прославлен достаточно композиторами, живописцами, поэтами.
