– Нет, правда. И то, что это именно здесь и сейчас… И вообще. Я, может, впервые в жизни… впервые ощутил свободу.
– Перед заточением.
Шустов махнул рукой. На экране плескалось море, куда-то шел рыболовецкий корабль. Слышна была испанская речь.
– Я тут вспоминал Петрова… Он как-то писал про один – представь себе – вообрази, короче, про один рассказ. Как мышь забралась в Королевскую кладовку и… ее там сцапали, осудили и разорвали на площади. На Дворцовой площади.
– Перед Зимним? – машинально спрашивает Кристина, проходя в комнату и усаживаясь у окна.
– Нет! В том-то и дело! – радуется Шустов. – Дело происходило здесь.
– Где?
– В Корее. А?..
– Ну и что…
– Как это что… Что. Что. Какая… эта… игра закономерностей. Петров говорил, что ничего нет случайного. Все закономерно. Меня здесь и настигли, и уже разодрали на части… эти… ангелы мщения, короче, как вакханки Диониса. А я же его с заповедных времен почитал…
– Если бы он был так умен, не покончил бы с собой.
– Да? А Сократ?.. Кто-то еще и сравнивал его… ну, по лицу… Лоб у него такой… да Катька, жена лесничего. Она. Вот тебе и на…
– Что мы будем делать? – спрашивает Кристина, глядя в окно на вечерний шпиль церкви.
– Я попрошусь… попрошу политического убежища.
Кристина оборачивается к нему.
– Дорогуша, тебе надо проспаться.
– Нет, а что… Это же политика: брать мелкую сошку, не трогая акул. Значит, я и есть политический.
– Я тебя давно предупреждала.
– Ты и накаркала!.. Кассандра.
Кристина наливает воды в стакан, медленно пьет, глядя в окно. На верхних этажах в окнах багровеют отсветы заката.
– Что… не повезло тебе с муженьком, да?.. А я ведь… хотел другой судьбы. Ну, там… то-сё… Вдохновенье. Лавровый венец. И оно у меня, между прочим, было. Помнишь? Ты помнишь? Как я хотел… мечтал написать про наш новый заповедник, журнал «Б-б… Белый Кит», про тунгуса, священное море-Байкал-омулевая-бочка… Эй, баргузин! Па-а-шевеливай ва-ал!.. Молодцу плыть… недалечко-о-о.
– Не ори, пожалуйста. И прекрати этот спектакль.
– А-ха-ха… Ты помнишь, да? Как мы сидели на горе… слушали транзистор… А там все передавали какие-то литературные передачи… спектакли… мифы там какие-то, детские передачи… сказки… Так вот нам и надо было там оставаться. Нельзя было возвращаться на Большую землю… в твой проклятый Петербург.
– Ну, знаешь пословицу? Свинья всюду найдет грязи.
Шустов расплывается в улыбке, чешет волосатую грудь, хлопает ладонью по животу.
– Хочешь сказать… я бы там браконьерством занялся? Соболями промышлял бы? Омулем? Ду-у-ра. Я был идейным последователем Петрова и Могилевцева. Я был романтиком. Меня окрыляла идейность… Идея нового заповедника. Я был нестяжателем. Мне ничего не надо было, вот ни-ни… Ну, там, лодчонка какая… за сто рублей. Можно было купить прямо на берегу. Уложить в нее спальник, палатку, консервы, сигареты… И отчалить… к тому берегу… на ту сторону… И надо было так и поступить. Бежать от тебя как от чумы. Ибо все напасти от бабы. А человеку ничего не надо. Спички, соль… Батарейки для транзистора. И все. Сбежал вот Мишка. Сбежал. Всех обманул тунгус. Утек. Как тунгусский колобок. А меня съела… съел Ленинград.
– Ленинград?
– Рот у Ленинграда слишком широк. Глаза жадны. Вор-город. Городовой-вор.
– Какую чушь ты несешь.
– Мы Петрова бросили, не подали ему руки в трудную минуту.
– Он же мудрец, а не младенец. Что мы, должны были нянчиться? – резко спрашивает Кристина.
– Мудрец младенец и есть.
Кристина бросает что-то на стол.
– Выключи эту дребедень! – требует она.
– Я бы все вообще отключил, – отвечает Шустов. – Весь этот мир насилья и разврата. И разочарованья…
– Раньше надо было думать. А не пускаться во все тяжкие. Да водку не лакать. Честно зарабатывать. Мне всегда это было… мерзко.
Шустов хохочет, перекатываясь по постели. Кристина смотрит на него действительно с омерзением. Ноздри ее раздуваются, глаза сверкают. А Шустов возится по постели, смеется. И тут слышен блюзовый позывной. Тадж Махал. Blue Light Boogie. «Синий свет буги». Кристина берет мобильник, резко оборачивается к Шустову и требует тишины. Звонит Лида.
– Передай ей привет! – восклицает Шустов. – В ней что-то есть… лебединое.
Прикрывая трубку ладонью, Кристина отвечает. Шустов лежит и смотрит в потолок. Разговор оканчивается.
– Ну что там? – спрашивает Шустов. – Что?
Кристина смотрит на часы.
– А… да… сегодня же… это… Ночь во дворце… Запретный сад императора, – вспоминает Шустов и поднимается, сидит на кровати, озираясь, взлохмачивает волосы, проводит ладонью по небритой щеке. – Брр!
Он крутит головой, встает, шатаясь, направляется в душевую.
– Не убейся там, – бросает вслед Кристина. – И вообще лучше спи.
– Как это? – вопрошает, обернувшись Шустов. – Ты что, подруга? Я тоже хочу… в Запретный сад. Может, там-то мне и сообщат…
– Что тебе могут там сообщить?
