Шустов идет среди высотных домов с магазинчиками на первых этажах, с офисами, обходит скамейки, сосны. Много тут сосен. Много…
Навстречу ему попадаются прохожие, мужчины, женщины, всё корейцы. Не с кем словом перекинуться. А это и хорошо!.. Век бы так и ходил, ничего не понимая, по другой стороне мира, луны. Потому что… потому что понимать… разворачивать оберточку и не хочется ни хрена. Самые счастливые персонажи этой пиесы – сумасшедшие, шизофреники, шаманы. Как Мишка тот. Для него все имеет значение и смысл. Ветер говорит. Гора поет. Волк помогает. Мир не одна плоскость, а невероятное пересечение плоскостей и кружение сфер… И классно по этим шаманским дорогам странствовать. Ничего бы не нужно.
А на самом-то деле – вранье…
– Да, Луна? – вслух произносит Шустов и задирает голову в большой вязаной шапке, похожей на клоунский колпак или ночной колпак какого-то персонажа детской сказки-раскраски.
Тут можно разговаривать вслух хоть с самим чертом или папой римским, никто ни бельмеса не понимает. В дурку не упекут.
– И это мне нравится! – восклицает Шустов с хмельным энтузиазмом.
Слева он видит деревья и всякие странные сооружения, как бы повисшие в воздухе.
– Что за хрень, – бормочет он и направляется туда.
Вскоре он оказывается у длинного моста и вспоминает, что слышал или читал о нем: мол, износившуюся эстакаду решили не разрушать, а разбить там парк. Изобретательные корейцы.
Шустов поднимается туда, бродит среди клумб и деревьев, каких-то арт-объектов, спотыкаясь и пошатываясь.
Слева он видит подсвеченные ворота и направляется к ним.
– А, вот они…
Он приближается к древним воротам, глядит на них при луне. Думает о Кристине, о заповеднике, Питере, Мишке, Петрове, Любе…
От ворот он идет по широкой прямой улице в сияющих огнях, видит уже виденные памятники главному королю, флотоводцу. Наконец он оказывается у дворца. Но здесь все закрыто. Никого не пускают внутрь. Шустов звонит Кристине. Та не отвечает. Шустов выжидает и снова звонит. Нет ответа. Шустов стоит, озираясь, под луной. Отсюда ему видны кривые крыши дворцового комплекса. Он снова набирает номер Кристины. Только гудки, гудки, гу-у-у-дкиии… Еще раз пытается звонить, да телефон уже отключен.
Шустов плюется, страшно матерится во весь голос…
– А если я при смерти?! Если меня огрели битой? Местные гопники?! Или я задумал утопиться вообще… в ручье Чхон… Чхун…
Шустов представляет мелкий поток светлого ручья и начинает смеяться.
– Ладно, пойду топиться в этом… как его… в соджо! В разбавленной ихней водке. Куплю ведро и утоплюсь с потрохами! Назло отечественной Фемиде, назло и тебе, Кристина! Повезешь мое заспиртованное тело… Над Байкалом прошу сбросить. Пусть меня оживит шаман Мишка. Все-таки они, шаманы́, честнее наших попов. Ну выпивают, и не скрывают этого. Плату берут – кто сколько даст… Хотел бы я сейчас встретить Мишку. Или Петрова… Но… как бы геолог и судья мог меня чему-то учить? Как лучше выпить чашу цикуты?.. Светлячок Петрова в моем мозгу… Почему же он не просветлил меня давно бросить шубы-дубленки и уйти в келью.
Это Шустову показалось еще смешнее, чем желание утопиться в сеульском ручье. И он снова засмеялся. Прохожие на него оглядывались. А он шел и смеялся, посматривая на луну. Шел до первого кафе.
В номер Шустов приходит под утро. Он хмелен, но странным образом вовсе не пьян, хотя всю ночь бродил по сеульским забегаловкам, пытался поговорить с корейцем, десять минут молившимся фонарному столбу, конечно, кореец вдребезги пьян был, но в солидном костюме, белой рубашке, при галстуке; разговора не получилось; в другом месте, в кафе, к нему присаживалась какая-то дама, просила жестом покурить и чего-то еще, Шустов не курил; дама была черноволосая, черноглазая, но, наверное, не кореянка, а узбечка, потому, что в конце концов она выругалась по-русски и ушла куда-то. Луну на исходе ночи заволокло облаками, подул ветер и полетел снег, опять снег. Хорошо, что у Шустова такая теплая шапка. Он с блаженством натянул ее сильнее. Ну, выпитое согревало его изнутри. Нет, Шустова, закаленного на фронтах дружеских и недружеских возлияний, эта смешная корейская водка не могла выбить из седла. Он доказал это. И в заснеженной шапке ввалился в номер. Кристина не спала, лежала в одежде.
– Это я! – кричит Шустов.
Кристина молчит.
– Ты жива?
Он подходит и склоняется над ее лицом. Кристина отворачивается.
– Почему в одежде? Ты что, тоже всю ночь квасила? – спрашивает Шустов. – С кем? С этой Лидой или с Юнгом, Карл? Ха-ха-ха…
– Какая же ты сволочь, – тихо говорит Кристина.
– Я? – переспрашивает Шустов. – Но-но, я владелец фирмы «Три белых коня»… Или «Три белые лошади»? Что-то с памятью моей… Простатит памяти.
Он садится в одежде на кровать, отдувается.
– Почему ты не отвечал? – спрашивает наконец Кристина.
– Ха! Врачу – исцелися сама!
– Я не отвечала ровно то время, какое понадобилось для просмотра представления.
– Ну а я ровно то время, кое… какое… черт, которое мне надобно было до захода в последнюю рюмочную. Квиты?
Кристина не отвечает.
