– А что, там был спектакль? В Запретном саду? При луне? На каком же языке? Или тебе эта Лида все переводила? А она не интересовалась, куда ты подевала своего благоверного? Или у вас там был девичник? И наплевать, мол, на сраных мужиков.
– Слушай, дай мне поспать, завтра мое выступление.
– Ты уже выступала? Или нет? Или снова?
Кристина молча раздевается и укладывается в постель.
Шустов еще ходит, бубнит, пьет воду, решает принять душ, но в итоге засыпает, сидя на унитазе. Приходит через некоторое время в себя, добредает до кровати и сваливается в одежде. Мощный рваный храп сотрясает стены отеля. Кристина натягивает на голову одеяло, оставляя лишь небольшую щель для дыхания.
Утро Шустов встречает один. Он долго лежит и смотрит в потолок. Снежная глыба вчерашних событий накрывает его, и он зажмуривается и сжимает кулаки. Долго сдерживает дыхание, но наконец оно с шумом вырывается. От этого дыхания должно что-то случиться, вспыхнуть тяжелые шторы, оплавиться… Что-то оплавиться должно, обгореть… Шустов с яростью дышит. Встает, идет к столу, быстро выпивает стакан воды, потом еще два, снова возвращается и ложится.
Кристины нет.
Он один.
– Отец Небесный, – со слезой проговаривает Шустов. – Будда, Аллах. И все остальные духовные сущности – па-ма-гите!.. – Обеими руками он сжимает голову и повторяет: – Па-ма-ги-те!..
Стеная и иногда проваливаясь в сон, Шустов ползает, перекатывается по постели час, другой, третий. Встает и бредет в туалет, приникает к крану, долго пьет, потом встает на колени перед унитазом, засовывает два пальца в рот и начинает рыгать, обняв унитаз, как самого доброго дядюшку.
Шустов суров, недаром работал лесником, ходил на стрелки по бизнесу, и он встает и заставляет себя снова налить брюхо водопроводной водой до отказа, так, что едва успевает снова рухнуть на колени перед космическим унитазом.
Очистив желудок, он еще некоторое время рассматривает панель управления сбоку от унитаза, кнопочки с надписями и символами… Нажимает одну. И вдруг видит, как оттуда, откуда вытекает обычно вода – высовывается металлический штырь, с мягким таким звуком, мгновенье – и прямо в лицо ему ударяет струя. Шустов от неожиданности всхрюкивает и откидывается назад, потом захлопывает крышку. С его лица стекают капли. Шустов в гневе глядит на умное сооружение и уже готовится его разгромить, но вовремя берет себя в руки.
Ругаясь, он склоняется над раковиной. Умывает лицо. Ему плохо. Он возвращается в комнату и, раздевшись догола, падает на кровать.
– Я как Адам гол, – шепчет он. – Мне ничего больше не надо. Каким пришел, таким и ухожу.
Шустов чувствует, что умирает. Ледяная волна поднимается от ног, охватывает поясницу, живот, потом грудь.
– Это кранты, – едва слышно шелестит он.
И это его не радует, хотя недавно он желал смерти, утопления в ручье. Почему-то ему еще хочется, как говорится, побарахтаться.
– Кем говорится? – спрашивает Шустов.
Ему никто не отвечает.
– Кто ты такой есть? – снова спрашивает Шустов.
Молчание.
Шустов сопит, умирает, умирает, пищит, как комарик в кулаке…
Вечером открывается дверь. Кристина. Значит, Шустов не умер, если это слышит. И мозг его работает, если он это понимает. Кристина с шумом вдыхает плотный воздух номера и, не выдержав, произносит с омерзением:
– Фффу!
Шустов покорно молчит. Да, так и есть. Может, это и будет его последним словом перед окончательной кончиной: фу. И все.
Кристина проходит к окну, открывает его.
– Снег там… закончился? – тихо спрашивает Шустов.
Крситина раздевается, умывается, наливает воду в электрический чайник.
– Кристинка, – зовет Шустов, – Кристинка…
– Что? – наконец отвечает она.
– Я чуть кони не двинул.
– Хм.
– Чуть копыта не откинул.
– Хм.
– Чуть дуба не дал…
– Не в первый раз, – отвечает она.
– Почему ты такая…
– Какая?
– Жестокая. Ты же так похожа на эту… Стрип. Мерил Стрип. А она женщина чуткая, американская матерь…
– Знаешь, как мне уже все это осточертело? – без всяких эмоций спрашивает она.
– Ну не сердись. Если бы ты обнаружила тут труп по имени Шустов, это было бы хуже. Пришлось бы его упаковывать во что-то. Вызывать полицию. Врача. Потом доставка на родину. А так я сам себя доставлю.
Она лишь вздыхает.
Шустов лежит, поворачивает голову, пытаясь рассмотреть, что там на улице.
– Снег?
– Да.
Некоторое время они молчат. Лишь чайник шипит, потом клокочет и с щелканьем отключается.
– Покрепче, пожалуйста! – молит Шустов.
