– Все, – говорит Шустов. – Все про мою жизнь. Ибо! – он вздымает указательный палец. – Ибо все не случайно… ну так и пусть откроют последнюю закономерность. Раз уж я здесь оказался. Нет, пойду. В этой женщине есть какая-то правда. И я хочу ее услышать… Не ревнуй. Она здорово рассказывала про… персики. Ну… про картину. Мне тоже туда захотелось. В глухие горы… В цветущие родо… родонро… де… ро… в персики…
– Да ты посмотри на себя.
– А что мне смотреть?.. Что я, не видал своей рожи? Сейчас приведу в порядок. Поброюсь, как говаривал мой батя… И буду как огурец. Не могу же я уехать отсюда без наставления. Зачем-то же я сюда попал? Во всем есть воля… цель… так учил геолог. Запретный сад откроет тайну. Почему бы и нет?..
И он уходит в душ. Кристина встает, приближается к зеркалу, подкрашивает губы, поправляет волосы, идет в прихожую, одевается и выскальзывает за дверь. Клацает защелка.
Шустов с мокрыми волосами ходит по номеру, собирается, бормочет:
– И вот уже я ей не нужен… Ну да, ну да… Криминал ей подпортит репутацию в научном мире. Вор муж, хм, хм… А я не вор, а бизнесмен. Такой же, как все. Как эти ротенберги-ходорковские-сечины-мечены… Все мы одним чертом мечены. Кто-то из великих анархистов говорил: собственность – это кража… Якобы на Западе все такие суперчестные бизнесмены. Да ну?! Не верю. Я бы переиначил того дядю анархиста: жизнь есть кража. Мы крадем пространство друг у друга, у зверей, птиц, рыб, китов. Сильный всюду теснит слабого. Человек, государство – без разницы. И все эти религии, песни, спектакли только и существуют, чтобы оберточку сделать красивше… Петров говорил… Что он говорил?.. Да много чего. В одной поездке он схлестнулся с отставником, тот служил в министерстве обороны, заявил, что человек рожден, чтобы иметь, и все. Петров сразу полез в бутылку. Заспорили… Кой черт! Отставник и есть держиморда. Петров доказывал, что человек рожден быть, а то, что он имеет, дело второстепенное… Отставник возражал: быть и значит иметь. В конце концов спросил, какой марки у Петрова авто. И Петров спекся, у него, кроме велосипеда, никогда никакой техники не было… Он – коллапсар. Коллапсар. Загадочный созерцатель, алмаз в себе. Лёня Голиков поэму такую написал, про людей-коллапсаров, людей с мощным гравитационным полем, замкнувшихся в себе… Надо будет попросить, чтобы прислал… в тюрягу… Хм, если я еще захочу вернуться.
Шустов одевается, еще раз протирает мокрые волосы белым махровым полотенцем, плещет на щеки одеколон, натягивает свою странную большую шапку с помпоном и выходит. В лифте он запутывается и вместо первого этажа попадает на пятнадцатый, оттуда на шестой, потом на третий… Наконец в лифт входит священник в черной рясе, с золотым крестом на груди, с аккуратной черной бородкой и набриолиненными густыми черными волосами, красиво причесанными. Он вопросительно смотрит на Шустова в вязаной шапке и указывает пальцем вверх, а потом вниз. Шустов тоже указывает пальцем вниз. И они едут вниз. Хотя Шустов предпочел бы ехать вверх, вверх, вверх – проломить крышу и унестись в космические просторы, как это было в одном его давнем сне. Но они опускаются на землю. Шустов хочет пропустить святого отца с напомаженной головой, но тот отрицательно качает головой и показывает пальцем вверх. А, он просто сопроводил Шустова вниз, а сам поедет вверх. Обычная их уловка. Спасибо, что не в подвальное помещение с морозильными камерами. Шустов слегка даже кланяется ему. Священник лишь кивает и как только Шустов выходит, уносится в скоростной кабине к черту на кулички, ну то есть в райские кущи своих молитв, чтения Библии, а может смотрения телека, порнофильма, кто его знает. Сейчас слишком многое стало про них известно. Почти все как один – делают свой маленький и большой бизнес на свечках, крестиках, иконках, отпеваниях, замаливаниях грехов и отпущении оных всяким крупным зубастым акулам.
– Не знаю, с какого бодуна можно лобызнуть ему лапу да еще рассказать все про свою ё… жизнь, – бормочет Шустов. – Мало, что ли, на нем сала. Весь сальный от своих-то грехов. Так еще вымазать его свежим.
Шустова от священников только тошнит. И от себя – еще больше.
Провожаемый взорами юноши и девицы в черно-белых одеждах, служащих гостиницы, он выходит на улицу. Стоит, смотрит налево, направо. Горят огни, сияют рекламные щиты, проносятся автомобили, с пыхтеньем катятся автобусы. Прохладно. И над небоскребами плывет луна. Шустов глядит на луну. Сеул древний город. Луна древнее.
– Ну, куда теперь… Как этот дворец называется… Чон… Чхон… Черт, зубы переломаешь.
Шустов старается вспомнить, как он вышел к тем главным воротам, которые старикашка подпалил, Герострат, будущий герой Ким Ки Дука. А фильмы у него классные. Так оно все и есть: кровь и говно. И еще бриолин. Да, да, а то как же. Мы ж не обезьяны какие-нибудь там. Умеем изобретать. Калаш, например. И перемесить все в кашу. А потом сверху-то и помазать бриолином. Завернуть в оберточку да и продать самим себе. Великие свершения великой цивилизации землян!
