Бессонова начало развозить на глазах.
– Пал Григорьевич, не надо было ничего доказывать, – сказал молодой летчик, поддерживая пошатывающегося командира.
– А я – ничего…
– Кто заставлял стакан до дна? Что вы кому доказали? Мы знаем ваше отношение и к себе, и к водке… Ни желания, ни умения…
– Неправда… Я с удовольствием…
Удивительно, но в данный момент «Гамлет» проявлял мудрость и рассудительность, совсем не свойственную его возрасту.
– Ладно. Пришли. Ложитесь. Ничего не надо? Завтра опять тяжелый день.
…Назавтра Бессонову было стыдно. Он давно столько не выпивал, а не развозило его так вообще никогда. После умывания на тумбочке обнаружил стакан с мутной жидкостью. Понюхал, попробовал… Рассол. Выпил как живительный нектар! Голова прояснилась, пропал противный запах во рту, появился аппетит и жажда жизни.
После перебранки с часовым в блиндаж ввалился запыхавшийся Хренов.
– Тебе Шура звонила поздно вечером… Я все рассказал…
Бессонов напрягся. В голове пронесся вихрь мыслей и, как дополнение, голос Александры: «Только попробуй мне погибнуть!».
– Спасибо, дорогой Алексей Михайлович. Стесняюсь спросить, что именно?
– А все, – Хренов присел на табуретку и полез в карман за папиросами. С видимым удовольствием затянулся и только после этого продолжил: – Все, что просила, все и рассказал.
– Ну…
– Как ты полк задрал… Что Героя получил… Что мы стали Гвардейцами… Что не жрешь ни хрена…
– Все?
– Хотел еще про вчерашнее, но пока не стал.
Бессонов выдохнул и сел напротив.
– Как она?
– Переживает… Не думаю, что у нее там сахар, но ни словечком про трудности. Все о тебе допытывалась.
– Не сказала, что беременна?
Было видно, как у Хренова округлились глаза.
– Ну, слава богу! Теперь только понял, почему ты не потащил ее за собой. Друг называется…
– Я сам – неделя как узнал.
– Ладно, прощу, если крестным возьмете.
– С удовольствием, дорогой Алексей Михайлович. Только…
Что «только», так Хренов и не узнал – завыл зуммер телефона. Звонил дежурный. Прибыл начальник контрразведки фронта, ждет на КП.
– Здравствуйте, дорогой Николай Ульянович, рад вас видеть, – с порога заявил Бессонов, увидев на своем КП Васильева, и, рассмотрев ромбы на петлицах, добавил: – Искренне поздравляю со званием старшего майора госбезопасности.
– Все взаимно, Павел Григорьевич. И радость от встречи, и поздравления с подполковником и высоким званием Героя Советского Союза.
Обменялись крепким рукопожатием. Васильев оглянулся:
– Нам дадут здесь спокойно поговорить?
– Здесь? Нет! Пошли ко мне.
В его блиндаже еще стоял запах от папиросы Хренова.
– Вы действительно закурили? Мне можно?
– Вам – безусловно, а я… Пока только для маскировки.
Сняли куртки, подсели к столу. Васильев закурил.
– Простите, Николай Ульянович, вы завтракали?
– Нет. Как, впрочем, и вы.
– Тогда давайте попросим чаю.
Бессонов поднял трубку и переговорил с дежурным. Не успел он положить трубку, как в дверь постучали. Зашел Тормунов с чайником в руке и подносом.
– Как? – только и успел спросить командир полка.
– Простите, Пал Григорьевич, подумал, что вы закрутились, поэтому распорядился заранее. Если не возражаете, капитан Тормунов поприсутствует при разговоре.
– Умеете удивлять, Николай Ульянович.
– Это вы говорите? – вступил в разговор Тормунов, при этом успевая разливать чай. – Я чуть заикой не стал, когда увидел вас перед столовой.
– Я же извинился…
– Хорошо то, что хорошо кончается. Мы эту ситуацию обсудили. Не помню, говорил ли так товарищ Иисус, но – победителей не судят. Не заслужили мы пока вашего доверия, бывает… Я о другом. Вы блестяще справляетесь с командованием полком. Я уж не говорю, чего вы стоите как летчик! Десять, нет, сто Ажбашевых против вас – мелкая картошка, поэтому – зря не рисковать!
– Я понял.
– Во-первых, не верю. Во-вторых, имею личный приказ от Наркома обеспечить безопасность командира полка Бессонова. Понимаете, что это значит для меня? Хотите, поставлю часового у вашего самолета?
– Не хочу…
– И, в-третьих, Мыртов сейчас арестовывает зама роты охраны. Надеюсь, последний из предателей в вашем полку. Он – шестерка у Ажбашева…
– Офицер у солдата?
– У абвера своя табель о рангах.
– И что?
– Ажбашев ради спасения собственной шкуры поет как соловей. Даже то, о чем не спрашивают. Этот вопрос, надеюсь, закрыли. Остался еще один.
Бессонов напрягся. Даже перестал жевать.
– Какой?
– Кто вы, товарищ Бессонов? Не смотрите так на меня. Вы можете мне темнить, а капитану Тормунову завтра докладывать Лаврентию Павловичу, как сами догадываетесь, не для удовлетворения праздного любопытства.
– Даже Сталин разрешил мне до победы побыть Бессоновым.
– Бог с вами, пусть Бессонов. Однако наша резидентура не подтверждает легенду графа Оболенского.
– Я вам про графа никогда не говорил. Вы это взяли со слов Хартинга. Так меня представили ему французы. Для них что граф, что князь – одно и то же.
– Вы князь? Из тех Оболенских? – Васильев с Тормуновым переглянулись.
