– Имею такой грех. Моя фамилия – моя гордость и мой тяжкий крест. Даже не пытайтесь разобраться в родословной. Сам не знаю всей своей родни, но все мои многочисленные дядья считали своим долгом не опозорить наш род. Все служили. По мужской линии одни генералы, предводители дворянства и тайные советники. Уважаю, но достали хуже горькой редьки. Я против установленных правил воевал, сколько себя помню. Не дай бог подойти на улице к кому-нибудь или сесть не по чину… Не говоря уже о выборе спутника жизни или профессии по душе. Наверное, с тех пор все делаю наперекор.
– Не завидую вашим командирам.
– Почему же? Я когда-нибудь вспоминал свой титул? Служба у меня в крови. Приказ исполню. Глупость делать не буду и скажу прямо в глаза.
– Вы мне сразу не рассказали потому, что не верили и боялись за маму с сестрой?
– Совершенно верно… Отсюда я не мог их защитить. И еще: я хорошо знаю, что такое предательство.
– Спасибо, Павел Григорьевич. Нам было важно это услышать от вас, а то, знаете, маленькая ложь рождает большое недоверие.
– Вранья не было. Только – умолчание и недомолвки, но, вы правы, они вносили в наши отношения некую двусмысленность. Я вам многим обязан и меньше всего хотел, чтобы это было построено на лжи.
– Ваша родословная, если мне не изменяет память, от Рюриковичей…
– Это верно. Поэтому изводили наш род под корень и Иван Грозный, и Николай Первый. Всю нелицеприятную правду-матку молодые князья Оболенские в глаза говорили. Говорить говорили, но Русь любили. Служили и защищали ее не за страх.
– Теперь понятно.
– Что?
– Мы нашли несколько Оболенских во французском Сопротивлении, одного в американской воздушно-десантной дивизии. Все обеспеченные, с положением в обществе, в симпатиях к нам не замечены, но рискуют всем, оказывая возможную помощь Советскому Союзу в борьбе с фашизмом. Теперь понимаю: не потому, что захотели, а потому, что не могут иначе.
– Сергей, мой двоюродный брат, в американском десанте?! Это на него похоже… Он в 1914-м ушел геройствовать в кавалергарды, я – в пилоты. Перед войной письма от него приходили из Америки.
– Он старше вас, но отбор и всю подготовку, включая прыжки с парашютом, прошел наравне с молодыми.
– Сергей – он такой. Заводила в банде молодых Оболенских. Даст бог, свидимся… Вы ничего не говорите о маме?
– С ней все в порядке, не волнуйтесь. Она не знает, где вы, но привет и пожелания здоровья от вас получила.
– Спасибо, дорогой Николай Ульянович.
– Простите, товарищи командиры, один вопрос остался и у меня, – вступил в разговор Тормунов. – Вы, Пал Григорьевич, отчитали Карпова за сбитый «юнкерс». Даже приказали не засчитывать его. Хоть у него, как говорят летчики, «очко спионерили», о вашем с ним разговоре комэск молчит как партизан…
– Это был разговор между двумя офицерами, иногда он должен остаться между ними, – ответил Бессонов.
Васильев с Тормуновым обменялись недоуменными взглядами.
– Пал Григорьевич, без обид, – было видно, что Василий подбирает слова, – царский офицер не одобрил, что его подчиненный сбил фашистский самолет. Согласитесь, звучит двусмысленно. Даже мне, который думал, что изучил вас от и до, интересно – почему? Что говорить о тех, кто вас не знает и кому положено подозревать всех и вся…
– Речь шла о точности исполнения приказа. Полк и соответственно Карпов получил задачу не допустить переброски по воздуху в котел боеприпасов и горючего, а он сбил самолет, летевший оттуда.
– Какая разница?
– Вроде бы никакой, но из котла вывозят раненых… Пехота подтвердила с места падения этого «юнкерса»…
– Так никто их, фашистов, в Сталинград не звал, – недоумевал Тормунов.
– Все понимаю, но не могу по-другому. Ни сам, ни своим подчиненным не дам добивать подранков. Они уже свое получили. Возьмут оружие вновь – получат еще раз. Меня с детства приучили – лежачих не бьют… Иначе в своем ожесточении чем мы будем отличаться от них?
– Хотите воевать в белых перчатках? – не унимался Тормунов.
– Нет. С чистой совестью.
– Так Карпов же не знал, кто там.
– Вначале нет, и вопросов к нему не было. Гордиться не стоило, когда узнал.
– Так – война, всякое бывает…
Бессонов неожиданно поднялся:
– Господа офицеры, вижу, мои доводы для вас несущественны. Готов сдать должность и нести ответственность, но свои взгляды менять не буду.
Васильев, слушавший разговор отстраненно, вздохнул:
– Все-таки обиделись… Зря. Очень прошу, оставайтесь таким же. Мне есть с чем сравнить и вижу, как летчики полка из штанов выпрыгивают, чтобы быть похожими на вас, – Васильев раскурил папиросу и добавил: – Почему мне всегда интересно, Пал Григорьевич, беседовать с вами? Вы заставляете думать! Что там товарищ Иисус в подобных случаях советовал – подставить вторую щеку или око за око? Впрочем, вы уже дважды посмотрели на часы. Извините, что задержали. У нас к вам вопросов больше нет.
– Спасибо, – сухо ответил Бес и стал надевать куртку.
– Пал Григорьевич, извините, – Тормунов подошел вплотную, – деликатности во мне – как у колхозного бугая. Не устаю удивляться и восхищаться вами и меньше всего хотел вас обидеть.
